— Обождите немного, потом переговорим.

От этих пустых слов, значащих, быть может, не боль­ше, как разрешение курить, пуская дым в какую-нибудь отдушину, Давенант немного развеселился и при появле­нии военного следователя, ведающего делами контра­банды, уселся на койке, готовый бороться ответами про­тив вопросов.

Войдя в камеру, следователь с любопытством взгля­нул на Давенанта, ожидая, согласно предварительных сведений, увидеть свирепого, каторжного типа бойца, и был озадачен наружностью заключенного. Этот светло, задумчиво смотрящий на него человек менее всего под­ходил к стенам печального места. Однако за его распо­лагающей внешностью стояло ночное дело, еще небы­валое по количеству жертв. И так как оставшиеся в жи­вых солдаты были изумлены его меткостью, забыв, что стрелял не он один, то главным образом обвиняли его. Следователь положил портфель на больничный стол и, придвинув табурет, сел, приготовляя авторучку. Это был плотный, коренастый человек с ускользающим взглядом серых глаз, иногда полуприкрытых, иногда раскрытых широко, ярко и устремленных с вызывающей силой, рас­считанной на смущение. Таким приемом следователь как бы хотел сказать: «Запирательство бесполезно. Смо­треть так, прямо и строго, могу только я, прозревающий всякое движение мысли». Среди утех, доставляемых себе специалистами разного рода, не малую роль играет прием позы — забава, нужная им как в целях самоува­жения, так и из эстетических побуждений; все это боль­шей частью невинно, однако в обстановке допроса умному заключенному, путем токов, излучаемых мелочами, дает часто указание, как надо себя вести.

Напряженный разговор звучит естественнее всего, если испытуемое лицо занято чем-либо посторонним до­просу. Давенант взял кружку с молоком, стал есть хлеб и пить молоко, в то же время отвечая чиновнику.

— Приступим к допросу, — начал следователь, занося перо над бумагой и смотря на руку с кружкой. — Отве­чайте, ничего не скрывая, не старайтесь замять какое-нибудь обстоятельство. Если виновны, немедленно со­знайтесь во всем, этим вы облегчите вашу участь. Как вас зовут?

— Джемс Гантрей.

— Возраст?

— Двадцать шесть лет.

— Ваша профессия? Контрабандист?

— Вы ошибаетесь. Я не контрабандист.

Следователь значительно посмотрел на Тиррея, схватил пальцами подбородок, напрягся и, неожиданно встав, приблизился к двери на носках. Затем он кив­нул сам себе, успокоенно двидул рукой и вернулся с улыбкой;

— Никто не подслушивает,—сказал следователь, усаживаясь и приветливо взглядывая на удивленного Давенанта.— Не бойтесь меня. Я— член вашей организации. Изложите самым подробным образом историю стычки, чтобы я имел возможность взвесить улики, вы­двигаемые таможней, и вместе с вами обсудить харак­тер защиты.

— Откровенность за откровенность,— сказал Даве­нант.— Вы— не следователь, а я — не контрабандист; кроме того, у меня в руках даже не было оружия, когда пограничники захватили «Медведицу».

— Вы не стреляли?

— Конечно. Я не умею стрелять.

— Странно, что вы не верите моим словам, — сказал следователь. — Время идет, и Тергенс прямо поручил мне помочь вам.

— Ладно, — печально рассмеялся Давенант, — забудем о плохой игре. Прошу вас, продолжайте допрос.

Следователь, прищурившись, усмехнулся надменно и самолюбиво, как плохой артист, ставящий свое мнение о себе выше толпы, и изменил тон.

— Заключенный, именующий себя «Джемс Гантрей»,—вы обвиняетесь в вооруженном сопротивлении таможенному надзору, следствием чего было нанесение смертельных огнестрельных ранений следующим должно­стным лицам…

Он перечислил убитых, приводя имя каждого, затем продолжал:

— Кроме того, вы обвиняетесь в провозе контрабан­ды и в попытке реализовать груз на территории порта, состоящей под охраной и действием законов военного времени, что подлежит компетенции и разбирательству военного суда в городе Покете. Признаете ли вы себя виновным?

При упоминании о военном суде Давенант понял, что ему угрожает смертная казнь. Опасаясь Ван-Конета, он решил утаить истину и раскрыть ее только на суде, что, по его мнению, привело бы к пересмотру дела относи­тельно его; теперь было преждевременно говорить о про­исшествиях в «Суше и море». Несколько подумав, Даве­нант ответил следователю так, чтобы заручиться распо­ложением суда в свою пользу.

— Потребуется немного арифметики. Я не отрицаю, что стрелял, не отрицаю, что был на судне «Медведица», хотя по причинам, не относящимся к контрабанде. Я стре­лял… У меня было семь патронов в револьвере и девять винтовочных патронов, я знаю это потому, что, взяв вин­товку Утлендера, немедленно зарядил магазин, вмещаю­щий, как вам известно, девять патронов, — их мне дал сосед по лодке. Итак, я помню, что бросил один остав­шийся патрон в воду, — он мне мешал. Таким образом, девять и семь — ровно шестнадцать. Я могу взять на свою ответственность шестнадцать таможенников, но ни­как не двадцать четыре.

— По-видимому, вы хороший стрелок, — заметил сле­дователь, оканчивая записывать показания. — Что было причиной вашего участия в вооруженном столкновении?

Давенант ничего не ответил.

— Теперь объясните,— сказал следователь, весьма довольный точностью ответа о стрельбе, — объясните, какие причины заставили вас присоединиться к контрабандистам?

— Об этом я скажу на суде.

Следователь попытался выведать причины отказа го­ворить, но Давенант решительно воспротивился и только прибавил:

— На суде станет известно, почему я не могу сказать ничего об этом теперь.

Чиновник окончил допрос. Давенант подписал свои признания, и следователь удалился, чрезвычайно заинте­ресованный личностью арестанта, так не похожего ни на контрабандиста, ни на преступника.

Надзиратель, выпустивший следователя, запер ка­меру, но через несколько минут опять вставил в замок ключ и, сунув Тиррею небольшой сверток, сказал:

— Курите в форточку.

Он поспешно вышел, отрицательно качая головой в знак, что некогда говорить. Тиррей увидел пять фунтов денег, трубку и горсть табаку. Спрятав под подушку табак, он отвинтил мундштук. В канал была всунута записка от Тергенса: «Держитесь, начал осматриваться, сделаем, что будет возможно. Терг.»

С наступлением ночи лавочник закрыл дверь изнутри на болт, после чего вышел черным ходом через малень­кий двор, загроможденный пустыми ящиками и бочон­ками, и повесил на дверь снаружи замок, но не повернул ключа. К лавочнику подошел высокий человек в соло­менной шляпе и накинутом на плечи коломяиковом пид­жаке. Из-за кожаного пояса этого человека торчала мед­ная рукоятка ножа. Человек был худой, рябой, с суровым взглядом и в отличном расположении духа, так как вы­пил уже две бутылки местного желтого вина у инфер­нальной женщины, по имени Катрин Рыжая, жившей неподалеку; теперь он хотел угостить Катрин на свой счет.

— Дядюшка Стомадор, — сказал контрабандист, нежно почесывая лавочника за ухом, а затем бесцере­монно кладя локоть ему на плечо и подбоченясь, как делал это в сценах с Катрин, — повремените считать кассу.

— От вас невыносимо пахнет луком, Ботредж. Отой­дите без поцелуев.

— Что? А как мне быть, если я роковым образом люблю лук!— возразил Ботредж, однако освободил пле­чо Стомадора. — У вас найдется для меня лук и две бутылки перцовки? Луком я ее закусываю.

— А не пора ли спать?— в раздумье спросил лавоч­ник.— Еще я думал переварить варенье, которое засаха­рилось.

— Нет, старый отравитель, спать вредно. Войдем, я выпью с вами. Клянусь этим зданием, что напротив ва­шей лавки, и душой бедняги Тергенса, — мне нравится ваше таинственное, широкое лицо.

Стомадор взглянул на Ботреджа, трогательно улыб­нулся, как улыбаются люди, любящие выпить в компа­нии, если подвернется случай, и решительно щелкнул ключом.

— Зайдем со двора, — сказал Стомадор. — Вас, вер­но, ждет Катрин?