— Подождет, — ответил Ботредж, следуя за Стома-дором через проход среди ящиков к светящейся дверной щели. — У меня с Катрин прочные отношения. Приятно выпить с мужчиной, особенно с таким умным человеком, как вы.

Они вошли под низкий потолок задней комнаты лавки, где Стомадор жил. В ногах кровати стоял стол, накры­тый клеенкой, несколько тяжелых стульев, ружье на стене, мешки в углах, ящики с конфетами и макаронами у стены и старинная картина, изображающая охоту на тигра, составляли обстановку этого полусарая, неровно мощенного плитами желтого кирпича.

— Но только, — предупредил Стомадор, — луком за­кусывать я запрещаю: очень воняет. Найдем что-нибудь получше.

Лавочник пошел в темную лавку и вернулся оттуда, ударившись головой о притолоку, с двумя бутылками красной перцовки, коробкой сушеной рыбы и тминным хлебцем; затем, сложив принесенное на стол, вынул из стенного шкафчика нож, два узких стакана с толстым дном и сел против Ботреджа, дымя первосортной сига­рой, каких много покупал за небольшие деньги у своих приятелей контрабандистов.

Красный с голубыми кружочками платок, которым Стомадор имел привычку обвязывать дома голову, одним углом свешивался на ухо, придавая широкому, бледному от духоты лицу старика розовый оттенок. Серые глаза, толстые, с лукавым выражением губы, круглый, двойной подбородок и тупой нос составляли в общем внешность дородного монаха, как на картинах, где монах сидит около бочки с кружкой в руке. Передник, завязанный под мышками, засученные рукава серой блузы, короткие тем­ные штаны и кожаные туфли — все было уместно на Сто-мадоре, все—кстати его лицу. Единственно огромные ку­лаки этого человека казались отдельными голыми суще­ствами, по причине своей величины. Стомадор говорил громко, договаривая фразу до конца, как заклятие, и не путал слов.

Когда первые два стаканчика пролились в разинутые белозубые рты, Стомадор пожевал рыбку и заявил:

— Если бы вы знали, Ботредж, как я жалею, что не сделался контрабандистом! Такой промысел мне по душе, клянусь ростбифом и подливкой из шампиньонов!

— Да, у нас бывают удачные дни, — ответил, стара­тельно очищая рыбку, Ботредж, — зато как пойдут не­счастья, тогда дело дрйнь. Вот хотя бы с «Медведицей». Семь человек убито, остальные сидят против вашей лавки и рассуждают сами с собой: родит в день суда жена военного прокурора или это дело затянется. Гово­рят, всякий такой счастливый отец ходит на цыпочках — добрый и всем шепчет: «Агу!» Я не знаю, я отцом не был.

— Действительно, с «Медведицей» у вас крах. Я слы­шал, что какой-то человек, который ехал на «Медведице» из Гертона, перестрелял чуть ли не всю таможню.

— Да, также и сам он ранен, но неопасно. Это знаете кто? Чужой. Содержатель гостиницы на Тахенбакской до­роге, Джемс Гравелот.

Стомадор от удивления повалился грудью на край стола. Стол двинулся и толкнул Ботреджа, который удив­ленно отставил свой стул.

— Как это вы красиво скакнули!—произнес Ботредж, придерживая закачавшуюся бутылку.

— Джемс Гравелот!? — вскричал Стомадор. — Блед­ный, лет семнадцати? Похожий на серьезную девочку? Клянусь громом и ромам, ваш ответ нужен мне раньше, чем ёы прожуете рыбку!

— Если бы я не знал Гравелота,— возразил опешив­ший Ботредж,— то я подумал бы, что у Гравелота есть сын. С какой стороны он похож на девочку? Можете вы мне сказать? Или не можете? Позвольте спросить: могут быть у девочки усы в четыре дюйма длины, цвета сырой пеньки?

— Вы правы! —закричал Стомадор. —Я забыл, что прошло девять лет. «Суша и море»?

— Да, ведь я в ней бывал.

— Ботредж, — сказал после напряженного раздумья взволнованный Стомадор, — хотя мы недавно знакомы, но если у вас есть память на кой-какие одолжения с моей стороны, вашей Катрин сегодня придется ждать вас дольше, чем всегда.

Он налил, в помощь соображению, по стакану перцовки себе и контрабандисту, который, отхлебнув, спросил:

— Вы тревожитесь?

— Я отдам лавку, отдам доход, какой получил с тюрьмы, сам, наконец, готов сесть в тюрьму, — сказал Стомадор, — если за эти мои жертвы Гравелот будет спасен. Как впутался он в ваши дела?

— Это мне неизвестно, а впрочем, можно узнать. Что вас подхлестнуло, отец?

— Я всегда ожидаю всяких таких вещей,— таин­ственно сказал Стомадор. — Я жду их. Я ждал их на Тахенбакской дороге и ждал здесь. Не думаете ли вы, что я купил эту лавчонку ради одной наживы?

— Как я могу думать что-нибудь, — дипломатично возразил заинтересованный Ботредж, — если всем давно известно, что вы, Стомадор, — человек бывалый и, так сказать, высшего ума человек?!

— Вот это я и говорю. Есть высшие цели, — серьезно ответил Стомадор. — Я передал девять лет назад дрян­ную хижину юному бродяге. И он справился с этим де­лом. Вы думаете, я не знал, что в скором времени откроются рудники? Но я бросил гостиницу, так как имел другие планы.

Говоря так, Стомадор лгал: не только он, но и никто не мог знать тогда, какое открытие будет сделано в гор ах случайной разведкой. Но, одолеваемый жаждой интриги, творящей чудаков и героев, лавочник часто обращался с фактами по-дружески.

— Этот мальчик, — продолжал Стомадор, — ужасно тронул меня. Итак, начнем действовать. Что вы предла­гаете?

— В каком роде?

— В смысле установления связи.

— Это не трудно, — сказал, подумав, Ботредж.— Однако вы должны крепко молчать о том, что узнаете от меня.

— Наверное, я побегу в тюремную канцелярию с подробным докладом.

— Бросьте, — нахмурился Ботредж, — дело серьез­ное. В таком случае я должен немедленно отправиться к Катрин и…

На этом месте речи Ботреджа перебил тихий стук в дверь, закончившийся громким хлопком о доску.

— Ясно, это она, — сказал Ботредж без особого восторга.

Стомадор отодвинул засов и увидел рыжую, молодую женщину, в распахнутой белой кофте, с яркими пятнами на щеках.

— Так что же это? Я все одна, — сказала Катрин, шагнув к Ботреджу длинной ногой в стоптанном баш­маке,— а ты тут расселся?!

— Кэт, дорогая, — примирительно заявил Бот­редж,— я только что хотел идти к тебе по важному делу. Надо передать записку в гостиницу. Факрегед… Он как?

Катрин взглянула на Стомадора тем диким взгля­дом, который считался неотразимым среди сторожей тюрьмы и контрабандистов, но не с целью завлечь, а лишь чтобы уразуметь: не вышучивают ли ее Стома­дор и Ботредж.

Значительно посмотрев на нее в упор большими гла­зами, Стомадор прямо опустил ей в руку два золотых, и красные пятна щек Катрин всползли до висков.

— Ага! — сказала она тотчас, деловито нахмурясь и закурив папироску, которая до того торчала у нее за ухом: — Так вот что! Ну, что же Факрегед! Он сегодня свободен. Это не пойдет.

— Так думай! — вскричал Ботредж.

— Который час?—спросила Стомадора Катрин, сильно затягиваясь и пуская дым через ноздри.

— Без десяти полночь, — ответил тот, вытащив из кармана большие золотые часы.

— В полночь у наружных ворот станет Кравар,— вслух размышляла Катрин, беря невыпитый стакан Ботреджа. — У внутренних ворот встанет Хуртэй. — Она выпила стакан и села на стул к стене, кривя губы и кусая их, со всеми признаками напряженных соображе­ний: — Пишите записку.

Тотчас отстегнув фартук, Стомадор сбросил его, вы­тащил из кармана блузы записную книжку, карандаш и, низко склонясь над столом, принялся строчить запи­ску. Время от времени Ботредж замечал:

— Пишите печатными буквами. Подпись не ставьте. Кому пишете, — то имя также не ставьте. Чтобы было все понятно ему и никому другому.

— Да, остерегитесь, — подтвердила Катрин. — Адрес передадим на словах.

Совместное обсуждение записки, которую Стомадор читал вслух, удовлетворило всех. Скатав записку в трубку, Катрин затолкала ее в волосы и направилась к двери.

— В лазарет,— медленно повторила она урок,— Джемс Гравелот. Не перепутали?

— Достоверно, — успокоил ее Ботредж,— что знаю, то знаю.

— Ждите, — кинула она, стреляя белой кофтой в темную ночь.