Кишлот располнел, выучился играть на механиче­ском пианино и сватался к одной веселой вдове, имеющей собственный дом.

— Орт Галеран? — спросил Кишлот Стомадора, ко­гда узнал о цели визита. — Его адрес известен в кафе  «Понч». Там я встретился с ним, но ко мне он уж давненько заходил.

— Главное было мне — найти вас, — сказал Стома--дор.— Я провел на Пыльной улице часа два, расспра­шивая в домах и на углах, я устал, сел в пивной и взял газету. Тут я увидел, как я глуп. Среди объявлений на видном месте означен ваш магазин: «Лучший магазин готовой обуви «Крылья Меркурия» — Адам Кишлот». Итак, я пойду в «Понч».

— Мы помещаем объявления два раза в неделю,— добродушно оказал Кишлот. Он помолчал. — Вы знаете Галерана?

— Нет. Но один человек, мой друг, знает его и хочет разыскать.

Поблагодарив, Стомадор оставил Кишлота и прика­зал шоферу таксомотора ехать к кафе «Понч»,

Вскоре вошел он в прохладное помещение со столиками из малахита, отделанное красным деревом. Среди газет и дамских шляп Стомадор пробрался к буфету, где первый же служащий на его вопрос о Галеране, лишь чуть поискав глазами, указал высокого человека с белой головой, который сидел около зеркала. Брови Галерана были еще черны, но шея сделалась жилистой, волосы на голове поседели, а в глазах и складках рта светилось терпеливое доживание жизни, свойственное одиноким под старость людям. Галеран пил черный кофе и читал книгу. Возле его столика был свободный стул.

Стомадор отвесил медленный поклон и попросил разрешения занять стул. Галеран молча кивнул ему. Стомадор сел и начал пристально смотреть на соседа по столику, который, пожав плечами, возобновил чте­ние. Чувствуя взгляд, он поднял голову и, заметив, что грузный незнакомец смотрит на него, таинственно и выжидательно улыбаясь, спросил:

— Вы что-нибудь мне сказали?

— Еще нет, но скажу,— тихо заговорил Стома­дор.—Вы ли— Орт Галеран?

— Без сомнения.

— Так слушайте: в здешней тюрьме сидит Джемс Гравелот, которому, когда он был еще мальчиком, де­вять лет назад, я подарил гиблую, за худостью дел, гостиницу на Тахенбакской дороге, милях в сорока от Гертона. Правильнее говоря, я бросил ее. Гравелот удержался. Ему помогло открытие рудников. Не знаю, как и почему, только он недавно плыл в Покет на шху­не контрабандистов и был захвачен после драки, со всеми, кто остался в живых. Сегодня ночью удалось достать от него записку, которую извольте прочесть.

Галеран с сомнением поднес бумажку к глазам, но лишь прочел о золотой монете, взятой на игру у Даве­нанта, как страшно оживился, даже покраснел от вол­нения.

— Боже мой! Да ведь это Тиррей!— сказал он сам себе. — Кто вы, дорогой друг?

— Том Стомадор, к вашим услугам. У меня лавка против тюрьмы.

— Черт возьми! Рассказывайте подробно! Когда-то я очень хорошо знал Дав… Гравелота.

Стомадор немного мог прибавить к первоначальному объяснению; он рассказал встречу с юношей, описал его обтрепанный вид, наружность, но было видно, что он навсегда запомнил то соединение простоты, решитель­ности и беззащитности, каким являлся Тиррей, так же памятный Галерану, в особенности после его исчезнове­ния, причины которого скоро выяснились, как только Франк Давенант явился к Кишлоту и стал ораторство­вать там в циническом духе, жалуясь, что сын бросил его. Пока Давенант мучился, пытаясь утолить жадность отца, Галеран в эти дни выиграл в Лиссе, при никогда не бывалом, исключительном везении, пятнадцать тысяч фунтов, и четвертая часть этой суммы приходилась на долю мальчика, ушедшего пешком от нечистоты, так неожиданно замаравшей светлую дверь, уже приоткрыв­шуюся его жадной душе.

Разъяснив Галерану, что подробные сведения о своих обстоятельствах Гравелот может дать лишь через не­сколько дней, когда надзиратель Факрегед примет су­точное дежурство по лазарету, Стомадор отправился домой, записав адрес Галерана, который уже семь лет владел белым одноэтажным домом в десяти милях от Покета. Дом начинал собой ряд береговых дач, разбро­санных по уступам скал, среди пропастей и садов. Эти гнезда солнечно-морской тишины имели сообщение с го­родом посредством дорог — шоссейной и одноколейной железной. В доме Галерана жили, кроме него, шофер Груббе и девушка Тирса, сестра шофера, исполняющая обязанности прислуги и экономки.

Галеран жил аз четырех комнатах, обставленных так просто, как это умеют делать любители отчетливой ли­нии в рисунке и мелодии в музыке. Тонкое белье, элек­трические лампы с зелеными колпаками, фаянс с синим узором, гнутая мебель, прекрасное собрание цветных гравюр, а также обилие многолетних цветущих растем ний и, общий для всех комнат, тонкий французский ковер, голубой узор которого отражался в стеклах книж­ных шкафов, — вот все, что, озаренное солнцем через большие окна, тихо блестело в даме. Галерана никто не посещал. К пятидесяти годам его натура выработала своеобразный антитоксин, мешающий приближаться к нему иначе, как только в нейтральных местах, каковы улица, кафе, клуб. Он не презирал, не ненавидел людей, но любил их, как людей в книгах. Тиррей был исключе­нием. Тревожно и горячо вспомнил о нем Галеран. В нем он узнавал свою молодость; но его спасал холод, по­добный холодку мятной лепешки, нагоняющий размыпн ление.

Галеран неделями сидел дома, разводя пчел, читая или занимаясь рыбной ловлей с парусной лодки, и не­делями жил в Покетской гостинице «Роза и слива», играя поочередно то на биллиарде, то в карты.

Выигрыш Тиррея — три с половиной тысячи фунтов, положенные на текущий счет, образовали сумму в шесть тысяч, и ни разу Галеран не коснулся этих денег.

Он ждал, что мальчик придет и поблагодарит его.

Тиррей пришел. Теперь следовало ему помочь.

Меж тем ноге Давенанта стало хуже; после времен­ного облегчения коленный сустав распух, нога отяже­лела, и больной мог только садиться, хотя ему это было запрещено. Если же он изредка вставал, чтобы курить, то силыно рискуя и, во всяком случае, против запрещен ний врача. Врач Добль, которому безотчетно нравился Давенант, никак не был склонен торопить суд и, устроив подходящий консилиум, дал условное заключение о воз­можности предстать раненому перед лицом суда лишь через две недели, то есть, считая день свидания Стомадора и Галерана отправным пунктом,—на одинна­дцатый после того дня.

За это время губернатору Гертона было уже все известно о Гравелоте. Сын и отец, чрезвычайно доволь­ные оборотом дела, приняли, путем старых связей, нуж­ные меры против оглашения позорной истории, почему заранее было решено в отношении Давенанта — вынести ему заочный приговор, в силу его прямого признания. Отсрочка судебного разбирательства из-за болезни главного преступника была, таким образом, лишь про­явлением необходимой корректности. Если бы его ноге стало действительно лучше, председатель военного суда, майор Стегельсон, после совещания с прокурором, ре­шил в таком случае назначить суд, не ожидая выздо­ровления Гравелота. Эти внутренние отношения чинов­ников и военных, среди худшей их части, представляли закрытый ящик, хорошо знакомый каждому специали­сту. При защите общего тайного интереса все это воз­мутительно только со стороны, внутри же — просто и почти мирно.

Со своей стороны Давенант был совершенно уверен, что Георг Ван-Конет прекрасно осведомлен о послед­ствиях его бегства и не упустит случая заранее исказить факты или замять их, если арестованный приступит к разоблачению. Не зная, что ожидать от столь реши­тельного поведения властных лиц в том случае, если он отправит следователю письменное показание, в кото­ром вдобавок было бы невозможно доказать связь по­ступка Готлиба Вагнера с участием в этом преступле­нии Ван-Конета, — Давенант ждал суда. Сомнения были и здесь, так как битва «Медведицы» с таможенной стра­жей никак не относилась к безобразиям Ван-Конета за столом «Суши и моря», но ничего другого Давенант придумать не мог, разве лишь Галеран, если он жив, способен был ему помочь. Положение молодого хозяина гостиницы ухудшалось еще страстным тоном местных газет, находивших случай с «Медведицей» исключи­тельным по дерзости и свирепости сопротивления кон­трабандистов. Два репортера пытались выхлопотать ин­тервью с Тергенсом и Гравелотом, но им было отказано.