Визит следователя повторился.На этот раз чиновник пришел за подтверждением добытых им сведений о настоящем, втором имени Давенанта и о бегстве его из своей гостиницы, когда таможенный отряд обнару­жил два ящика дорогих сигар. Давенант не стал лгать: признавши, что все это так, он рассказал следователю о проделках Готлиба Вагнера, вперед зная, что следователь ему не поверит. Но ни слова о Ван-Конете, опа­саясь неизвестных ходов злой силы, уже показавшей свое могущество, он не проронил и, стерпев насмешливую критику следователя в отношении таинственного Вагнера, подписал показание в том виде, в каком это показание дал. Хотя теперь у суда были основания считать его контрабандистом и притонодержателем, он, как оказано, для всего главного решил ожидать суда.

Существование пленника омрачили жестокие боли, какие приходилось ему терпеть в часы перевязок. Хотя после перевязки Давенант чувствовал некоторое облег­чение, но промывание раны и возня с ней были всегда очень мучительны. Врач появлялся в сопровождении надзирателя, следившего за соблюдением правил оди­ночного заключения. Морщась от болезненных ощуще­ний, но и улыбаясь в то же время, Давенант обыкно­венно принимался шутить или рассказывал те смешные истории, каких наслушался довольно за девять лет среди разных людей. Тюремные служащие отлично ви­дели, что Гравелот не контрабандист. Через Тергенса уже шли по тюрьмам слухи о ссоре Гравелота с каким-то очень важным лицом высшей администрации, при­чем, разумеется, играла роль светская дама, но слухи эти, не принимая ни окончательной, ни достоверной формы, породили к Гравелоту симпатию, и, лишь боясь потерять место, врач не делал узнику тех существенных одолжений, одно из которых пало на долю Катрин Рыжей.

Несколько раз в камеру Давенанта являлся началь­ник тюрьмы, мрачный седой человек, с острьш лицом. Тщательно осмотрев камеру, окно, нехотя пробормотав: «Имеет ли заключенный претензии?» — начальник про­должительно взглядывал последний раз на замкнуто следящие за его движениями серые глаза Давенанта и уходил. Однажды, с целью испытать этого человека, Давенант сказал ему, что желает вызвать следователя для весьма существенных показаний. Беглое соображе­ние, мелькнувшее в глазах начальника тюрьмы, вырази­лось вопросом:

— Какого рода эти сведения?

— Одно лицо, — сказал Давенант, — лицо очень из­вестное, получило от меня удар в гостинице…

— Относительно всего, что прямо не относится к делу,— перебил, поворачиваясь, чтобы уйти, началь­ник,— вы должны подать письменное объяснение.

С этим он ушел, но Давенант догадался, что хитрый администратор действует заодно с судом и всякое пись­менное изложение причин мрачной истории отправит непосредственно губернатору или же уничтожит.

Жар и томление раны вынуждали Давенанта с не­терпением ожидать ночи, когда сон уводил его из тюрьмы в страну грез. Он старался спать днем, чтобы меньше хотелось курить, так как за стояние у форточки приходилось ему платить возобновлением острой боли в колене. Без других собеседников, кроме книг тюрем­ной библиотеки, в отвратительно-светлой пустоте ка­меры, где отсутствовало хотя бы что-нибудь лишнее, так необходимое зрению человека, Давенант отдавался воображению. Иногда он видел Кишлота и красные зонтики девочек, смеющихся так, что все смеялось во­круг. Он бродил с пьяным отцом, искал в темном саду ключ и шел по неизвестной дороге, стремясь обогнуть гору, закрывающую ярко озаренный театр. Но меньше всего он хотел, чтобы те девушки, от которых у него осталось странное впечатление — нежности и любви к жизни, — узнали, где он находится. Тогда они должны были вспомнить его отца. И, в простоте сердечной, Да­венант надеялся, что они давно уже забыли о нем.

Через несколько дней после того, как записка Сто-мадора была получена Давенантом, начавшим с той ночи напряженно ожидать дальнейших событий, на ис­ходе двенадцатого часа полудня произошла обычная смена дежурств.

Новый надзиратель обошел по порядку все одиноч­ные камеры лазарета и последней открыл дверь Тир­рея. Это был Факрегед, молодой человек лет тридцати, с нездоровым цветом лица и черными усиками. Его чер­ные небольшие глаза слегка улыбнулись, и, тихо при­открыв дверь, чтобы надзиратель общего отделения ла­зарета случайно не подслушал беседу, он присел на кровать «в ногах Давенанта, кивая ему в знак соблюде­ния спокойствия и доверия. Чувствуя начало событий, но из осторожности только молча и выжидательно улы­баясь, Давенант взял от Факрегеда записку Тергенса, почерк которого ему был уже известен. Тергенс писал:

«Доверьтесь подателю безусловно. Он не сможет достать только птичьего молока. Т.»

— Давайте ее обратно,— шепнул Факрегед и спря­тал записку за подкладку фуражки, — я ее потом унич­тожу. Теперь слушайте: все, что нужно передать кому бы то ни было, можете мне сказать на словах, так безо­паснее, но, если необходимо писать, тогда приготовьте письмо к вечеру и засуньте его в остаток хлеба, какой получаете на ужин, хлеб можно бросить в миску. Хотя мне и доверяют, но осторожность никогда не мешает. У вас карандаш есть? Так. Возьмите бумаги.

Факрегед вынул из своей записной книжки заранее приготовленные листки, а Давенант спрятал их в про­реху матраца.

— Я уже писал,— сказал он, также торопясь все узнать, как Факрегед, видно, торопился выйти. — До­шло ли письмо? Где Том Стомадор?

— Уже разыскали Галерана, — поспешно ответил Факрегед, вставая, отходя к двери и стоя к ней спиной. Его рука тянулась взяться за ручку двери.—Действо­вать будут вовсю. Стомадор торгует напротив тюрьмы. У него лавка.

Вне себя от такого количества важных и поразитель­ных сообщений, Давенант счастливо расхохотался. Крайнее возбуждение выразилось тем, что на его левой щеке проступило яркое красное пятно, захватившее угол глаза и висок; как бы мурашки бегали в щеке, и он бессознательно потер ее.

— Вся щека у вас стала красная, — сказал Факре­гед.— Что это такое?

— Я не знаю… нервен я стал в последние дни,— ответил удивленный Давенант. — Что же еще? Как Тергенс?

Факрегед прислушался к неопределенному звуку в коридоре, махнул рукой и выскочил, тотчас щелкнув ключом.

Эти известия отозвались на Давенанте почти как чувство внезапного освобождения, — как если бы уже подан был к тюрьме экипаж — увезти его прочь от мрачной игры стен и ключей. «Стомадор против тюрь­мы,— повторял Давенант. — Галеран знает обо мне!» Диковинность человеческих встреч веселила его. Он ле­жал, тихо смеялся и прислушивался к изредка раздаю­щимся звукам тюрьмы, напоминающим металлические взрывы, голос железа, шаги каменных статуй. Немед­ленно захотелось ему писать Галерану обо всем, по­дробно и точно. Воспоминания оживили образ этого человека, к которому он чувствовал уважение и благо­дарность. Дыша всей силой легких, теснящих оглушен­ное надеждами сердце, Давенант, презирая боль в ноте, даже находя ее приятной, как незначительное обстоя­тельство, бессильное по­вредить другим, более важным обстоятельствам, встал и долго курил у форточки. Наконец нервы его утихли, он сел писать Галерану, стараясь поме­стить как можно более слов на трех листиках, которые дал ему Факрегед. Кое о чем он не писал. Так, он хотел на словах рассказать надзирателю о деньгах и серебряном оле­не, запрятанных в трещине камня, также на словах передать все имена — от Ван-Конета до Фирса.

Пока он писал, Факрегед методически ходил по ко­ридору, иногда открывая железные форточки дверей и осматривая камеры пытливым взглядом. Открыв форточку Давенанта, Факрегед встретился с ним глазами и, не удержавшись, подетски усмехнулся той игре в сторожа и заключенного, которую они вели между собой.

Зная, что такой случай представится вновь не очень скоро, Давенант передал сжатыми выражениями, сокра­щая слова и избегая прилагательных, все существенное своей истории за девять лет, умолчав лишь о том, с ка­кой целью ушел из Покета в Лисе. Не назвав по имени ни одно действующее лицо истории,

завязавшейся в «Суше и море», он вечером осторожно постучал в дверь и передал Факрегеду нужные имена, тщательно объяс­нив, какое отношение к нему имеет тот или другой человек, а также, как найти оленя и деньги. Когда Фак­регед затвердил урок, что было не трудно для его изо­щренной в этих делах памяти, они расстались и больше не говорили друг с другом. Вечером Давенант затолкал свое письмо в недоеденный хлеб, и дежурный по лаза­рету арестант, под наблюдением отдельно приставлен­ного для этой цели надзирателя, а также и Факрегеда, обошел камеры и забрал посуду. Эти посещения проис­ходили всегда быстро, в молчании, без лишних движе­ний, но Факрегед легким наклонением головы дал знать узнику, чтобы он о дальнейшем не беспокоился. Дей­ствительно, на другой день письмо было у Стомадора, и он, прежде чем отнести его Галерану, ожидавшему соумышленника в назначенной для того пивной, неда­леко от тюрьмы, старательно прочитал его, а затем на особой бумажке, чтобы не перепутать, записал все, что сказал ему Факрегед отдельно от письма Давенанта. Эти имена были: Георг Ван-Конет, Сногден, Вейс, Лау­ра Мульдвей, дочь и отец Баркеты, Петрония и Фирс.