С первого же дня этой погребенной в стенах жизни Давенант начал думать о побеге. Он был в городе, где родился и вырос. Воспоминание знакомых мест, домов, улиц, которые находились вблизи него, но оказывались недоступными, деятельно толкало его ум к размышле­нию о возможности бежать.

Едва ли чья фантазия так изощряется в комбинациях и абсурдно-логических построениях, как фантазия узни­ка одиночной камеры. Одиночество еще более воспламе­няет фантазию. Заключенные общих камер имеют хотя бы возможность делиться своими соображениями: один знает то, другой — это, взаимное обсуждение шансов де­лает даже невыполнимый замысел предметом, доступ­ным логическому исправлению, дополнению; критика и оптимизм создают иллюзию действия; но одиночный арестант всегда только сам с собой, его заблуждения и ошибки в расчетах исправлять некому. Линия наимень­шего сопротивления иногда представляется ему трудней­шим способом, а трудное — легким. Его материал — лишь то, что он видит перед собой, и смутные представ­ления обо всем остальном.

В мечтах о бегстве первым и далеко не всегда оправ­дывающим себя магнитом служит окно камеры — есте­ственный, казалось бы, выход, хотя и загражденный ре­шеткой. Квадратное окно камеры Давенанта, обращен­ное на двор, нижним краем приходилось ему по плечи, так что, пользуясь разрешением тайно курить, за что платил, он должен был приставлять к окну табурет и пускать дым в колпак форточки. Стекла, вымазанные белой краской, скрывали двор; окно никогда не откры­валось, а двойная решетка требовала для побега сталь­ной пилы; но, если бы Давенант даже имел пилу, отвер­стие в двери, через которое днем и ночью посматривал в камеру надзиратель, решительно отстраняло такой способ освобождения. Допуская, что окно раскрылось само, узник мог выйти на двор, в лапы надзирателя, караулящего внутренние ворота. По всему тому версии добела, измышляемые Тирреем, сводились к устранению надзора и изготовлению веревки с якорем на конце, за­цепив который за гребень стены он мог бы подтянуться на руках и спрыгнуть на другую сторону. Забывая о больной ноге, он устранял надзирателя разными спосо­бами — от соглашения с ним до нападения на него, ко­гда тот входил в камеру, осматривая помещение после проверки числа арестантов, в девять часов вечера. Он размышлял о проломе той стены лазарета, которая была также частью наружной стены двора, о бегстве через окно и крышу, но в какие хитроумно-сказочные формы ни облекались эти витания среди материальных преград, неизменно его обессиленное воображение слышало при конце усилий своих окрик больной ноги. Иногда ему было хуже, иногда лучше; рана не закрывалась, и опу­холь колена отзывалась болезненно при каждом серьез­ном усилии. Давенант старался лежать на спине. Когда же мечты об освобождении или живые чувства, непозво­лительные для арестанта, сильно волновали его, — по­требность курить становилась нервной жаждой. Прене­брегая ногой, Давенант ковылял к окну и там курил трубку аа трубкой. После таких движений его нога де­лалась тяжелой, как железо, она горела и ныла; утром при перевязке врач качал головой, твердя, что нужно не шевелиться, так как рана сустава требует неподвижности.

В шесть часов утра дверь камеры открывалась, де­журный арестант, под наблюдением надзирателя, ставил на стол у койки молоко, хлеб, яйцо всмятку или молоч­ную рисовую кашу, затем, быстро подметя бетонный пол щеткой, сгребал сор в ящик и удалялся к другой камере, а дверь запиралась. Через день после того, как Галеран ночью советовался с Ботреджем и лавочником, дежурный арестант с проворством и точностью движе­ний обезьяны бросил в кожаную туфлю Тиррея туго свернутую бумажку; надзиратель не заметил его проделки. Когда оба они ушли, Давенант раскрыл книгу, выданную из тюремной библиотеки, и под ее прикры­тием стал читать записку Галерана, утешившую и обра­довавшую его, как свидание. Впервые писал ему Гале­ран, писал сжато и твердо. Самый тон записки должен был ободрить заключенного.

«Дорогой Тиррей,—писал Галеран, оставивший сло­во «ты» как напоминание прошлого,—я принял меры к облегчению твоей участи. Гостиница закрыта и за­перта местной полицией, твои работники исчезли, захва­тив деньги, данные тобой Фирсу. Моя поездка в Гертон оказалась безрезультатной. Баркеты изменили тебе. Их не было у тебя в тот день. Существенные меры, какие я имею в виду, могут все изменить к лучшему. Будь спокоен и жди. Мне трудно представить тебя взрослым, а потому я как бы видел тебя только вче­ра. Г.»

Слезы потрясли Давенанта, когда он кончил чте­ние, — столь чудесной казалась ему эта верность отношения к нему чужого человека, различного с ним возрастом и опытом, который, может быть, ставил мыс­ленно себя на место Тиррея, по какому-то тайному сближению их судеб, по сочувствию к душевной линии, при­ведшей Тиррея в мир и стены страдания. Давенант не понимал, что означает выражение «существенные меры», но не стал размышлять о том до более спокойной мину­ты, хотя непроизвольно ему мерещились уже светлые свободные улицы города.

В тот день он испытал еще одно потрясение, повод к которому был как бы глухим смехом в лицо смутных надежд: около десяти часов состоялось вручение обви­нительного акта, переданного Давенанту под расписку в получении начальником тюрьмы. Это был лист отпе­чатанного на всех четырех страницах машинкой текста, сухо, но подробно излагающего существо дела, с преда­нием обвиняемого военному суду, и означающий смерть.

Весь этот день Давенант курил, почти не отходя от окна, и разглядывал под уклоном железного колпака вентилятора слои облаков, перерезанные чертой теле­графного провода.

Не теряя времени, четыре заговорщика — Галеран, Ботредж, Стомадор и Дан Тергенс, черноволосый, с круг­лым лицом, спокойный, как сыр, человек,— взялись за трудную работу соединения двора лавки с двором тюрь­мы узкой траншеей. Галеран оставил свое намерение — попытаться узнать что-нибудь от Сногдена и Лауры Мульдвей; наведя справки, он убедился, что люди этого сорта не могут ничем помочь.

Вечером следующего дня, когда погасли огни в домах окраины, Дан Тергенс с Ботреджем принесли на двор Стомадора кирку, лом, мотыгу, бурав, пилу, стальные клинья, два фонаря, четыре пары войлочных туфель, ленту-рулетку, четыре смены парусиновой рабочей одеж­ды коричневого цвета и сверток веревок. Тергенс и Бот­редж пришли теперь со стороны пустыря, где между сараем и стеной существовал заложенный проход, чтобы надзиратель у ворот тюрьмы не задумался над их гру­зом. Впоследствии работающие проникали на двор Сто­мадора тем же путем, так что надзиратель не видел их; так же они и уходили.

Вскоре пришел Галеран. Он увидел, что закоулок между лавкой и оградой уже очищен от бочек и другого хлама. Все собрались тут, разговаривая шепотом. Опас­нейшей частью дела было пробитие начальной отвесной шахты — шум движения и удары инструментов могли привлечь внимание случайного прохожего, и, вздумай тот поглядеть через забор, увидел бы он, что почему-то ночью роют колодец. Различные мнения относительно глубины этого колодца затянули начало действия, одна­ко Галерану удалось доказать необходимость двух с четвертью метров глубины, — считая метр на высоту горизонтального прохода, а остальное —на толщину свода, во избежание обвала при движении на мостовой тяжелых грузовиков, а также, чтобы заглушить опас­ные, в тишине ночи, звуки работы.

— Переднюю стенку колодца, обращенную к тюрь­ме, — оказал Дан Тергенс, уже не выпускающий из рук кирки, — надо равнять по отвесу, левую — тоже, от них придется взять направление.

— В колодце должно быть просторно для начала рытья горизонтального хода, — прибавил Ботредж: — нельзя, чтобы локти и спина мешали размаху.

— Может ли залить водой?— спросил Галеран.

— Едва ли,— оказал Стомадор:— место возвышен­ное. Сырость, может быть, будет.

— Уйдите все,—решил Тергенс, — тут тесно. Я вас позову. Начинаю!