Он сгреб лопатой тонкий слой верхней земли и щеб­ня, оставшегося от постройки, расчистив квадрат метр на метр. Край лопаты стал белым от травертина, лопата скребла его легко, как засохшую грязь, отскакивали да­же небольшие куски. Но все взволнованно ждали ре­шительного проникновения кирки, чтобы убедиться в ис­полнимости замысла. Ударив киркой раза три, Тергенс засунул в дыру лом и легко выворотил пласт мягкого известняка, величиной фута в два.

— Пойдет, — сказал он, тотчас закуривая трубку и смотря в углубление. — Терпеть и долбить, более ничего. Л теперь все уйдите. Стойте, — шепнул он, когда другие собрались уходить, — вот для начала. Говорят, это хо­рошая примета.

Он показал обломок подковы и спрятал его в карман.

— Смотрите, не ускачите, — сказал Стомадор,— вы теперь так подкованы…

Оставив Тергенса за его делом, немного ему знако­мым, так как этот человек работал несколько лет назад в угольной шахте, заговорщики уселись вокруг стола у Стомадора. Ботредж начал играть с лавочником в «палочки», а Галеран налил себе вина и погрузился в раздумье. Сегодня ему сказал Ботредж, что Факрегед будет дежурным по лазарету завтра, но не знает, — на какой день попадет его следующее дежурство на том же посту. Кроме того, подкоп ничего не стоил, если вто­рой надзиратель— дежурный общего отделения лаза­рета— окажется неподатливым к соблазну крупной сум­мы, которую решил дать, если она понадобится, Гале­ран. Кто будет этот второй? В тюрьме служило тридцать надзирателей, а расписание дежурств составляла кан­целярия. Каждый из надзирателей мог заболеть, полу­чить отпуск; их посты менялись периодически, но нерав­номерно. Почти не поддавалась расчету комбинация надзирателей, тем более важная, что оба они должны были бежать вместе с Гравелотом. Однако Факрегед сообщил, что он примет все меры быть дежурным по ла­зарету, если серьезные причины вынудят устроителей побега самим назначить ночь освобождения узника. От Ботреджа Галеран узнал, как ловко ведет свои дела Факрегед: он считался одним из самых примерных слу­жащих. Это обстоятельство давало Галерану надежду.

Прошел час, прошло еще полчаса, но не видно и не слышно было Тертенеа; казалось, он ушел глубоко в землю и бредит там, рассматривая окаменелости. Вдруг дверь тихо открылась. Довольный собой, задыха­ющийся Тергенс явился перед сидящими за столом; его ноги были по колено в белой пыли, известью захватаны рукава рубашки, а шея почернела от пота; он взял ле­жащую в углу парусину и начал переодеваться.

— Идите смотреть, — сказал Тергенс, обхлопывая штаны. — Травертин — милый друг и более ничего.

Ободренные его тоном, заговорщики поспешили к за­коулку. У стены зияла квадратая яма, глубиной по грудь человеку. Высокая куча известняка громоздилась перед ней; грунт был сух на ощупь и ломался в руках, как сухой хлеб.

— Иди, я тебя буду учить,— сказал Ботреджу Тер­генс.— Тут надо приноровиться. Если трудно брать кир­кой, действуй буравом, потом бурав выдерни, засунь лом и раскачивай, толкай в одну сторону. Тогда кусок отойдет.

Оказав так, он умолк, потому что не любил лишних слов. Наступило время работы для всех. Приспособив два ящика, заговорщики ссыпали в них лопатой куски известняка и уносили в сарай. Между тем Ботредж, оказавшийся значительно сильнее Тергенса, могуче хру­стел в колодце вырываемой почвой. Заменив свою одеж­ду купленной парусиновой, не отдыхая, лишь уходя изредка курить в комнату, четыре человека к пяти ча­сам ночи убрали весь мусор, закончили вертикальный колодец и, завалив его бочками, разошлись усталые до головокружения. Галерану не дали рыть. Зная сам, что не оправится с этим, он не протестовал, но уносил грунт так же энершично и бодро, как все. Хуже других при­шлось Стомадору, страдавшему короткорукостью и одышкой, но он не посрамил себя и только пыхтел.

Итак, они расстались, сойдясь снова вместе к полу­ночи. Работа была так тяжела, что Галеран, Ботредж и Тергенс копали весь день; лишенный отдыха Стомадор бродил по лавке, дремля на ходу, и его покупатели были довольны, так как он обвешивал и обмеривал себя чуть ли не ори каждой покупке. В полдень явилась ры­жая Катрин и отчасти выручила его, взявшись торговать, а Стомадор проспал четыре часа. После тяжелого про­буждения ему пришлось лечиться перцовкой; тем же способом раскачались и остальные, каждый у себя дома. Галеран никуда не выходил; опустив занавески окон, сидел он у себя в номере, а вечером принял теплую ванну.

Как наступила полночь, ночная прохлада восстано­вила энергию заговорщиков, и они приступили к проби­ванию горизонтального хода, свод которого шел под уг­лом, как односкатная крыша, во избежание обвала. Чтобы определить направление, — поперек шахты, свер­ху Галеран уложил деревянную рейку, направленную к тому месту тюремной стены, где оканчивалось здание лазарета. У стены была пометка в виде камня, оставлен­ного там Ботреджем, причем он пользовался точными указаниями Факрегеда. Направление глубины Тергенс установил другой, короткой рейкрй, забитой в дальнюю от тюрьмы стенку шахты на самом ее дне, и уравнял ватерпасом параллельно верхней рейке. Этот несовер­шенный по методу, но достаточный при небольшом рас­стоянии способ удовлетворил всех. Итак, убрав верх­нюю направляющую рейку, оставили до конца работы нижнюю, чтобы, натягивая от нее привязанный шнур, уверенно копать дальше.

Таким образом дело наладилось, причем главная ра­бота досталась Тергенсу и Ботреджу. Сменяясь каждый час, они шаг за шагом углублялись к тюрьме. Работать им приходилось главным образом острым ломом, сидя на земле, по причине малой высоты этой траншеи, или стоя на коленях. Привязав веревку к небольшому ящику, Галеран и Стомадор вытаскивали его время от вре­мени полный извести и относили в сарай. Натоптано и насорено по дворику было ужасно. Кончив работу, они прибирали двор, тщательно мыли руки, очищая пальцы от набившейся под ногти извести, чтобы не вызвать во­просов у покупателей о причине странного вида паль­цев. Ботредж и Тергенс, вылезая наверх выпить стакан вина, вытряхивали из-за воротника известковый мусор. Волосы и лица их стали белыми от пыли; мелкие оскол­ки часто попадали в глаза, и они мучительно возились С удалением из-под века раздражающих микроскопиче­ских кусочков, опустив лицо в таз с водой и мигая там, со стиснутыми от рези глазного яблока зубами, пока не удаляли причину страдания. Даже плотная парусина пропускала едкую пыль, зудившую тело. Однако увле­чение работой и видимый уже ее успех держали рабо­тающих в состоянии чувства головокружительной опас­ной игры. Фонарь теперь горел внутри шахты, за спиной шахтера, освещая вертикальное поле борьбы, торчащее перед глазами неровным изломом. Тесно и глухо было внутри; духота, пот, усиленное дыхание заставляли часто пить воду; ведерко с водой было поставлено там, чтобы не выходить без нужды, Тергенсу пришла удач­ная мысль поливать грунт водой. Как только это начали делать, пыль исчезла и дышать стало легче. Галеран спустился заглянуть, как идет дело, и ощутил своеоб­разный уют дико озаренной низкой и узкой пещеры, где тень бутылки, стоявшей на земле, придавала всему ви­дению характер плаката. К наступлению утра Тергенс и Ботредж работали полуголые, сбросив блузы, в одних штанах; их спины, скользкие от пота, блестели, рас­пространяя запах горячего тела и винных паров. Оба обвязали платками головы.

Ничего не зная о почвах, Стомадор тем временем ожидал открытия клада; заблудившийся между рома­ном и лавкой ум его созерцал железные сундуки, пол­ные золотых монет старинной чеканки. На худой конец, он был бы рад черепу или заржавленному кинжалу, как доказательствам тайн, скрываемых недрами земли. Однако выносимая им известковая порода мало развле­кала его, лишь окаменевшие сучки, раковины и неболь­шие булыжники попадались среди бело-желтой массы кусков. Все время чувствовал он себя на границе чрез­вычайных событий, забывая, что они уже наступили. Такое скрытое возбуждение помогало ему бороться с одышкой и изнурением, но он заметно похудел к рас­свету второго дня работы, и Ботредж ощупал его с со­мнением, спрашивая, — хватит ли при такой быстрой утечке жира его жизни на шесть — семь дней.