Восстановив силы водкой, обильной едой, сигарами и трубками, заговорщики спустились в подкоп. Они до­стагли такой степени азартного утомления, когда мысль о цели господствует над всем остальным, создавая по­двиг. Спирт действовал теперь только на мозг; сознание было освещено ярко, как светом магния. Засыпая, они видели во сне подкоп, просыпаясь—стремились немед­ленно продолжать работу. Пока не взошло солнце, дьн шать было легко, но после девяти утра духота стала так сильна, что Тергенс обливался потом и, чем дальше углублялся он к тюремной стене, тем труднее было ды­шать. Чтобы не путаться во время коротких передышек, заговорщики начали работать попарно:

Галеран с Тергенсом, а Ботредж со Стомадором. Не имея возможности выпрямиться, все время согнувшись, сидя на коленям или в неудобном положении, они вынуждены были иногда ложиться на спину, чтобы, насильственно распрямляясь, утишить ломящую боль суставов. Трудно сказать, кому приходилось хуже, — тому ли, кто оттаскивал тяжелые мешки к одной стороне прохода, лучше и сильнее зато дыша, так как был ближе к выходному отверстию, или тому, кто рыл,— то сидя боком, то полу­лежа или стоя согнувшись.

Работать приводилось всем, что было под рукой. Иногда Тергенс или Ботредж ввинчивали бурав, делая ряд скважин, и, расшатывая известняк ломом, вырывали его затем ударами кирки. Случалось, что их ободряли легко обламывающиеся пустоты, куда лом проваливал­ся, как сквозь скорлупу, но попадались и упорные ме­ста, которые надо было долбить. Когда углубились уже за середину улицы, известняк начал отсыревать, что ука­зывало близость источника, и до позднего вечера работа протекала под страхом воды, могущей залить ход. Но этого не случилось. До тюремной стены известняк оста­вался влажным— слева сильнее, чем справа, однако не в такой степени, чтобы образовалась жидкая грязь. Подкоп выдержал до конца.

Когда набитые землей мешки вытянулись у стены хода, Стомадор и Ботредж подняли их наверх и высы­пали в сарай, где уже возвышалась гора известняка. Товар был удален: в сарае едва хватало пространства, ^тобы поместить остальной грунт. Утреннее движение началось, а потому стало опасно носить мешки через двор, так как возникло бы подозрение. Тогда решили рассыпать известняк вдоль всего хода, пробитого к один­надцати часам еще на два метра, а ночью заняться уборкой грунта в сарай. К этому времени Стомадор едва держался на ногах. Тергенс сел у выхода и заснул, держа кирку в руках; Ботредж жадно пил воду. Никто не мог и не хотел есть. Прибегли к перцовке, единствен­но возвращающей осмысленный вид дергающимся не­бритым лицам с красными от пыли глазами. Разбудив Тергенса, Ботредж увел его в лавку, где все разде­лись, обмылись холодной водой и легли голые, лицом вверх, на разостланные по полу одеяла. Повесив у зад­ней двери замок, Стомадор залез в лавку через дворо­вое окно и закрыл ставни. Он лег рядом с Ботраджем.

Распростертые тела четырех человек лежали, как трупы. Лишь пристально вглядываясь, можно было за­метить, что они слабо дышат, а на шеях их вздуваются и опадают вены. Этот болезненный сон длился до пяти Я асов вечера. Воздушная ванна сделала свое дело— дыхание стало ровное. Тергенс стонал во сне, Стомадор мудро и мирно храпел. Первым проснулся Галеран, все вспомнил и разбудил остальных, лишь мгновение лежав­ших с дико раскрытыми глазами. Они встали; одев­шись— поели, чувствуя себя, как после долгого гула над головой. Теперь условились так: чтобы не показа­лось странным долгое отсутствие Стомадора, лавочник остается дома, на случай появления клиентов или Фак-регеда с известиями; остальные уходят под землю и пробудут там до наступления полуночи, после чего пред­полагалось вновь отдохнуть. Когда они спустились, ла­вочник закрыл выход ящиками, но так, чтобы не за­труднить доступ воздуха.

За этот вечер были к нему три посещения обычного рода: жена надзирателя, купившая пачку табаку и ко­лоду карт, пьяный разносчик газет, никак не рассчиты­вавший, что Стомадор охотно даст ему в долг вина, а потому хотевший излить свои чувства, но прогнанный очень решительно, и сосед-огородник, забывший, за чем пришел. Однако на этот раз Стомадор не угостил его, сказав, что «болит голова». Как стемнело, явилась рыжая Катрин, закурила и села.

— Дядя Стомадор, Факрегед передает вам новости: его смена наладилась. Без бабы вам, видно, никак не обойтись.

— Говори скорей. Вот выпей, выкладывай и уходи; лучше, чтобы никто не видел тебя здесь. Мы теперь всего боимся.

— Значит, работа у вас налажена? Я думала, что стучат. Ничего не слыхать.

— Стучит у меня в голове. Будешь ты говорить, на­конец?

— Факрегед дал мне обработать Матуса, чтобы тот валялся больной завтра, к двенадцати дня, когда сме­няются. Я это дело наладила. Матуса подпоил Бархат­ный Ус и передал его мне. Он у меня. Вы видите, я подвыпивши. Мы нашли одного человека, который будто бы хлопочет поступить в надзиратели. Матус рас­хвастался, а тот его поит, даже денег ему дал. И будет поить целые сутки. Утром я Матусу дам порошок, что­бы проспал лишнее. Все в порядке, дядя Стомадор, а потому угостите меня.

— Ты не рыжая, ты— золотая,— объявил Стомадор, наливая ей коньяку. — Выпей и уходи. Ну, как твой Кравар?

— Так что же Кравар? Он ничего. Стал ходить и даже не совсем скуп. Нельзя сказать, что он скуп. Я удивилась. Теперь хочет жениться. Только он страш­но ревнив.

— Возьми его,—сказал лавочник,—потом будешь жалеть.

— Видите ли… дядя Том, я— честная девушка. Ка­кая я жена?

Катрин ушла, а Стомадор вышел к подкопу и, отва­лив бочки, увидел Галерана, стоявшего в колодце, уро­нив голову на руки, прижатые к отвесной стене. Он глубоко вздыхал. Ботредж валялся у его ног с мокрой тряпкой на голове. Тихо раздавались удары Тергенса, крошившего известняк.

— Очнитесь,—сказал лавочник Галерану, — выйдите все, надо пить кофе. Иначе вы умрете.

— Никогда! — Галеран бессмысленно посмотрел на него. — Что нового?

— Факрегед будет дежурить.

— Да? — отозвался Ботредж приподнимаясь.— Сердце начинает работать.

Согнувшись выглянул снизу Тергенс.

— Все выйдем,— заявил он.— Силы кончаются. За­валили весь ход. Отдохнув, начнем убирать.

Он сел рядом с Ботреджем, свесив голову и маши­нально отирая лоб тылом руки.

Стомадор расставил ноги пошире, нагнулся и на­чал помогать обессилевшим труженикам выходить на двор.

В понедельник весь день дул холодный ветер, и это обстоятельство значительно облегчило работу, превра­тившуюся в страдание. Ночь, вся потраченная на убор­ку лома из подкопа, так вымотала работающих, что их мысли временами мешались. Чем длиннее становился проход, тем мучительнее было сновать взад и вперед, огибаясь и волоча мешки с кусками известняка. Ободранные колени, руки, черные от грязи и засыхающей крови, распухшие шеи и боль в крестце заставляли иногда то одного, то другого падать в полусознатель­ном состоянии. Оставалось им пробить два с неболь­шим метра, но, выкопав целый коридор для карликов, они чувствовали эти два метра, как пытку. В противо­вес оглушенному сознанию и сплошь больному телу, их дух не уступал никаким препятствиям, напоминая та­ран. Иногда, оглядываясь при свете фонаря вперед и назад, Галеран испытывал восхищение: эти четырна­дцать метров тоннеля, совершенно прямого, вызывали в нем гордость оправдывавшей себя настойчивости. Тергенс заметно сдавал. Он почти не говорил; глаза его обессиленно закрывались, и он, словно умирая, на мгно­вение делался неподвижен; Ботредж поддерживал силы яростной бранью против тюрьмы, суда и известняка, а также вином. Вино и табак были теперь единственной пищей всех четверых.

В понедельник от часа и до шести вечера Тергенс, Галеран и Ботредж забылись тяжелым сном, сидя у вы­ходного отверстия, и, как стемнело, проснулись, тотчас приложившись к бутылкам. Их разбудил Стомадор, ко­торый вынужден был весь день торговать, засыпая на ходу и отвечая покупателям не всегда вразумительно. Катрин посетила его, купив для вида жестянку кофе.