— Присуждены все к повешению,— сказала жен­щина,— Факрегед в лазарете. Ночью в пять часов при­говоренных увезут в крепостную тюрьму, где есть такие же трое по другим делам; там будут казнить.

Ужас, понятный всякому, кто полюбил человека за то, что делает для пего, отозвался в ногах лавочника дрожью отчаяния. Он пошел и разбудил Галерана, ска­зав о приговоре. Хотя надо было ожидать только та­кого приговора, известие это превзошло Есе искусствен­ные способы подкрепления нервной системы. В молча­нии началась работа.

В десять часов вечера палка с одной зарубкой уда­рилась о мостовую и легла неподалеку от лавки: Сто­мадор поднял се.

Было бы бесцельной жестокостью описывать эти по­следние часы, представляющие ни бред, ни жизнь, полу­обморочные усилия и страх умереть, если не хватит пульса. Единственно спирт спасал всех. К половине две­надцатого было вырвано у земли все определенное рас­четами расстояние и снизу вверх образовалась шахта, закупоренная над головой слоем в полтора фута.

Груббе, получивший через Катрин известие, приехал окольной дорогой и стал на некотором отдалении на пустыре, за сараем Стомадора. Наспех переодевшись в темные, простые костюмы, заменив туфли башмаками, взяв деньги, револьверы, заперев ланку и очистив проход от инструментов, так что отчетливость во всем была до конца, заговорщики приступили к освобождению Даве­нанта.

Оставив Тергенса у фонаря, среди прохода, Ботредж, Стомадор и Галеран подошли к последнему препят­ствию, висевшему над головой потолком из земли и корней. Стомадор держал лесенку наготове. Неимовер­ные усилия последних часов ошеломили всех. Дышать было почти нечем. Тергенс, рухнув у фонаря, сидел, опи­раясь спиной о стенку, и, протянув ноли, хрипло дышал, свесив голову. Ботредж тронул его за плечо, но тот только махнул рукой, сказав: «Водки!» Вынув из кар­мана бутылку, контрабандист сунул ее в колени прия­теля и присоединился к Галерану.

Галеран и Стомадор, сжимаясь в тесноте, пропу­стили Ботреджа, самого высокого из них, нанести своду последние удары. Ботредж не мог действовать киркой вверх, он взял лом и ровно в пятнадцать минут первого, по часам Галерана, вонзил лом. Обрушился град зем­ляных комьев. Шепнув: «Берегитесь», — хотя стоявшим нагнувшись в горизонтальном проходе Галерану и ла­вочнику не угрожало ничто, Ботредж пошатал лом, еще глубже просунул его наверх и, действуя как рычагом, едва успел сам закрыться рукой: земля провалилась и засыпала его до жолен. В дыру хлынул сквозняк; лун­ное небо, разделенное веткой куста, открылось высоко над запорошенным лицом контрабандиста. Торопливо подставив лесенку, Ботредж руками обвалил неровность краев, расширил отверстие и хлопнул себя по бокам.

— Ворвались! — шепнул  Ботредж. — Ждите теперь!

Отверстие пришлось на расстоянии двух шагов от стены. Торжество людей, хрипло дышавших воздухом тюремного двора, было высшей наградой за изнурение последнего ужасного дня. Даже обессилевший Тергенс тихо отозвался издали: «Слышу… Превосходное дело!» Все трое толкались и теснились у отверстия, как рыбы у проруби, ожидая, что вот-вот затемнит свет луны тень Давенанта, выпущенного Факрегедом из камеры.

Ничто не прошумело, не стукнуло; ни шагов, ни шороха наверху, и вдруг Галеран увидел Факрегеда, опу­стившегося над ямой на четвереньки. Их взгляды сце­пились. Растерянное лицо Факрегеда поразило Галерана.

— Где он? — шепнул Галеран. — Давайте его. Пры­гайте сами. Экипаж готов.

— Сорвалось, — сказал Факрегед, ломая ветку ку­ста, царапавшую лицо.

— Что случилось?

— Бму не выйти. Не сделать ни одного шага. Он в жару и в бреду, иногда только лепечет разумное. Сил у него нет. Я его хотел посадить, он обессилел и сва­лился. Весь день курил и ходил. К вечеру — как огонь, но доктора решили не звать, на что надеемся — сами не знаем. Бросив вам палку, я видел, что он плох, но ду­мал— дойдет, а там его унесут. За последние два часа как громом поразило его.

Устранив Матуса, Факрегед все же сильно боялся, что его дежурство окажется внутри тюрьмы, как назна­чалось по расписанию, а в лазарет отправится кто-нибудь другой. Факрегеда выручила его репутация неумо­лимого и зоркого стража, которую он поддерживал сознательно. Обстоятельства предстоящей трагедии склонили помощника начальника тюрьмы на сторону Факрегеда. Друг контрабандистов подкупил второго надзирателя по лазарету, Лекана, прямо и грубо рас­крыв перед ним руки, полные золота. Прием оказался верен: никогда не видавший столько денег и узнав, что бегство обеспечено, Лекан поддался очарованию и со­гласился участвовать в освобождении приговоренного.

Пятьдесят фунтов Факрегед взял себе.

Так нестерпимо, так ужасно прозвучало мрачное из­вестие, что Галеран немедленно взобрался вверх и, за­дыхаясь от скорби, очутился в саду лазарета. Он огля­нулся. За ним стоял Ботредж; Факрегед поддерживал вылезающего Стомадора.

— А вы куда? — спросил Галеран.

— Все вместе,— сказал Ботредж. — Ночь лунная, будем гулять.

В его глазах блестел редко появляющийся у людей свет полного отречения.

— Для чего же я жил?— сказал Стомадор. — Теперь ничто не страшно.

Факрегед скользнул к углу здания, где открытая дверь заслоняла собой вид на ворота. Оттуда доносил­ся негромкий разговор надзирателей.

— На волоске так на волоске,—прошептал он.— Идите тихо за мной.

Один за другим они проникли в ярко освещенный коридор общего отделения. Галеран увидел бледного, трясущегося Лекана, который, беспомощно взглянув на Факрегеда, получил в ответ:

— Готовьтесь ко всему, отступление обеспечено. Слыша тревожное движение в коридоре, некоторые

арестанты общей палаты проснулись и лежали прислу­шиваясь, с возбуждением зрителей, толпящихся у две­рей театра. «Что там?»—оказал один. «Увозят каз­нить»,— ответил второй. «Кто-нибудь умер»,— догады­вался третий. Из одиннадцати бывших там больных только один почувствовал, в чем дело, и так как он был осужден на двадцать пять лет, то закрыл уши по­душкой, чтобы не слышать растравляющих звуков безумно-смелого действия.

Лекан остался, чтобы лгать арестантам, если бы они вздумали вызывать его, из любопытства, звонком, а остальные углубились в коридор одиночных камер и подошли к двери Тиррея. Услышав шаги, он отрешился от неясных фигур бреда, стиснул сознание и направил его к звукам ночи. «Идут за мной; как поздно и не­нужно теперь,—думал он, — но как хорошо, что они пришли. Или мне все это кажется? Ведь все время ка­залось что-то, оно отлетает и забывается. Недолго мне осталось жить. Когда смерть близко, все не совсем верно. Но я не знаю… Я хочу, — вслух продолжил он, радостно и дико смотря на появившегося перед ним Галерана, — чтобы вы подошли ближе. Вы — Галеран, Орт Галеран, мой друг…»

Увидев воспаленное лицо Давенанта, Галеран стре­мительно подошел к нему.

— Неужели прокопали улицу поперек?

— Да, Тиррей, сделано, и мы пришли, — сказал Га­леран, еще надеясь, что очевидность наступившего осво­бождения поднимет это исхудавшее тело. Он с трудом узнал того юношу, каким был Давенант. Странно и тя­гостно было такое свидание, когда сказать хочется много, но нельзя терять ни минуты.

Галеран сел в ногах Тиррея. Стомадор и Ботредж встали у столика.

— Джемс, я тут, — шепнул лавочник, — и мы не оставим тебя.

— А это кто? Это Стомадор,—продолжал Даве­нант, которому в его состоянии ничуть не казалась уди­вительной сцена, представляющая сплошной риск.— Репный пирог, Стомадор, навеки соединил нас. Орт Галеран, мой друг. Вы совсем белый, да и я такой же внутри.

— Мужайся, тебя спасут. Все готово. Встань, мы поедем ко мне, в загородный мой дом. Автомобиль ждет. Ты уедешь на пароходе в Сан-Риоль или Гель-Гью.

— Немыслимо, Галеран. Должно быть, вы самый милый человек из всех, кого я знал, а я, кажется, знал кого-то…

— Да встань же, глупый! Прикован. Окончился, как ходок.

— Три раза я помещал в газетах объявление о тебе.

— Я не читал газет... Я долго не читал их, — сказал Давенант.