И он бы, конечно, увидел.
Увидел бы коренастую фигуру Ленина, быстро идущего по гулким коридорам Смольного, чтобы подняться на трибуну II съезда Советов и заявить делегатам рабочих, крестьян и солдат, посланных из приволжских городов, сел далекой Сибири, из окопов:
«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась».
Увидел бы солдата, ставшего легендарным комдивом, мчавшегося на коне, в черной бурке, распростертой на ветру.
Увидел бы лучших людей партии, идущих с примкнутыми штыками по ледяному плато к огнедышащим фортам мятежного Кронштадта, чтобы с беспримерным мужеством подавить последнюю вспышку контрреволюции.
Увидел бы голубоглазого пастушонка, ставшего астрономом и смело преодолевшего бездну световых лет, чтобы поведать людям о бесконечно далекой звезде. Увидел бы черномазого ученика слесаря, севшего в министерское кресло.
Увидел бы своих современников, целый многомиллионный могучий народ, поднятый революцией на подвиг, на дерзания, на осуществление самой светлой мечты…
Ведь написал же он в 1922 году «Повесть о лейтенанте Шмидте» — герое-революционере, повесть, к великому сожалению, затерянную в недрах частных издательств того времени.
Ведь воспевал же он в своих ранних стихах «рдяного рыцаря», обороняющего «красным щитом» Октябрьскую революцию и «разящего острием меча» ее врагов.
Но он был слишком долго в плену своих фантазий, а тогдашняя критика не признавала его, относясь к нему в лучшем случае как к эквилибристу, забавляющему публику игрою с пылающими факелами и хрустальными шариками.
И Грин ушел из жизни вечером 8 июля 1932 года, так и не поняв до конца, что он уже много лет прожил в стране, народ которой совершил большее чудо, чем все его герои, летающие в блистающем мире или пробегающие по волнам во имя того, чтобы человек познал и ощутил счастье, право на которое дает сама жизнь.
Писать Грин начал рано. Уже в 1906 году появились первые его напечатанные рассказы «Заслуга рядового Пантелеева», «Слон и Моська», «В Италию».
Но первый «гриновский» по характеру и манере рассказ— «Остров Рено» — был напечатан в 1909 году; все свои самые значительные вещи, в том числе романы «Золотая цепь» и «Дорога никуда» он создал уже после Октябрьской революции.
Почти все его произведения — большие и малые — подчинены самовластно владеющей им идее радости сбывающихся фантазий, торжеству человека, сумевшего осуществить свою самую желанную мечту.
Можно обладать неиссякаемой фантазией, можно научиться строить поистине головокружительные сюжетные коллизии, но не уметь придавать своему вымыслу абсолютно убеждающую реальность. Тут не помогут ни ум, ни начитанность, ни большой литературный опыт. Нужен особый талант, та волшебная палочка мастерства, которой в совершенстве владели сумрачный американский новеллист Эдгар По и добрый, ясный сказочник Андерсен.
Владел такой волшебной палочкой и Александр Грин. Под ее воздействием самое невероятное и фантастическое принимало четкие реальные формы и убеждало, как видимое и существующее.
Вот как описывает Грин несуществующую статую в центре несуществующей площади вымышленного им города, в романе «Бегущая по волнам».
«Все линии тела девушки, приподнявшей ногу в то время как другая отталкивалась, были отчетливы и убедительны. Я видел, что ее дыхание участилось. Ее лицо было не тем, какое я знал, не вполне тем, но уже то, что я сразу узнал его, показывало, как приблизил тему художник и как среди множества представляющихся ему лиц сказал: «Вот это должно быть тем лицом, какое единственно может быть высечено». Он дал ей одежду незамеченной формы, подобной возникающей в воображении,— без ощущения ткани; сделал ее складки прозрачными и пошевелил их. Они прильнули спереди, на ветру. Не было невозможных мраморных волн, но выражение стройной отталкивающей ноги передавалось ощущением, чуждым тяжести. Ее мраморные глаза— эти условно видящие, но слепые при неумении изобразить их — глаза статуи, казалось, смотрят сквозь мраморную тень. Ее лицо улыбалось. Тонкие руки, вытянутые с особой силой внутреннего порыва, которым хотят определить самый бег, были прекрасны. Одна рука слегка пригибала пальцы ладонью вверх, другая складывала их нетерпеливым восхитительным жестом душевной игры».
Каждое слово этого описания изумительно по силе передачи ощущения… Скульптор сделал складки прозрачными и пошевелил их! Нет даже надобности прикрыть веки, чтобы явственно увидеть вытянутые девичьи руки, почувствовать душевный порыв, легкое, как бриз, движение всей скульптуры вперед, в неизведанное…
А ведь таков Грин! Можно привести бесчисленное множество примеров его мастерства, сила которого едва заметным движением разрушает глухую, казалось бы несокрушимую, стену, отделяющую вымысел от реальности.
Дело в том, что Александр Грин и в пятьдесят лет продолжал смотреть на мир ясными, все подмечающими глазами ребенка, обладающего неиссякаемым любопытством, силой непосредственного восприятия и трепетной, отзывчивой душой.
Вы только что прочли два романа Александра Грина: «Золотую цепь» и «Дорогу никуда».
Что же больше всего поразило вас в прочитанном? Острые, «авантюрные» сюжеты?
Конечно, Грин большой мастер сюжета. Действие в большинстве его произведений развертывается неожиданно и стремительно, как прочно скрученная стальная пружина.
И в этих романах сюжет построен по-гриновски остро, с совершенно неожиданными поворотами… Но сила Александра Грина не в построении сюжета. О сюжете можно забыть, но не запомнить Санди и Молли, Давенанта, Галерана и Консуэло — просто невозможно.
Они окружают вас, и, если сердце ваше широко открыто навстречу светлому и радостному будущему, если вы любите мужество и верность, нежность и прямоту души,— они останутся с вами и помогут вам жить. Примите же в круг любимых вами образов и благородного Давенанта, и Санди— «верную душу», и Молли, так ясно и открыто смотрящую на мир, и Консуэло, рано познавшую горе самого тяжкого разочарования, разочарования в том, кого любишь.
Они помогут вам жить, мужать и совершать смелые и благородные поступки, не думая о том, что они смелы и благородны.
В «Дороге никуда» есть такое место: когда все средства испробованы, но освободить Давенанта оказывается невозможно, Стомадор, по его просьбе, находит женщину, согласившуюся пройти по тайному лазу в тюрьму, чтобы принести каплю радости приговоренному… И вот, «упавшее было настроение Галерана поднялось на небывалую высоту. В эту ночь все лучшее человеческих сердец раскрывалось перед ним и невозможное становилось простым».
А раскрывать человеческие сердца, пробуждая в них самые чистые, благородные порывы, — это и есть волшебное свойство гриновского таланта.
В стихотворении, посвященном Грину, Виссарион Саянов писал:
«Он жил среди нас, этот сказочник странный,
Создавший страну, где на берег туманный
С прославленных бригов бегут на заре
Высокие люди с улыбкой обманной,
С глазами, как отсвет морей в янтаре,
С великою злобой, с могучей любовью,
С соленой, как море, бунтующей кровью,
С извечной, как солнце, мечтой о Добре».
И вновь, сквозь туман времени, встает передо мною лицо того «странного сказочника» — длинное лицо больного, изнуренного человека, и я вижу взгляд его темных, почти потухших глаз, в которых вдруг, как искра волшебного света, сверкнет властный призыв идти туда, куда он посылал своих героев, куда не сумел идти сам и куда непреклонно и твердо идут теперь все советские люди — в завтрашний день мира, где добро обязательно победит зло.