«Взволнованный зрелищем большого портового го­рода, — пишет Грин в своей незаконченной «Автобио­графической повести», — с его ослепительными зной­ными улицами, я торопился увидеть наконец море. Я вышел на Театральную площадь, обогнул театр, и, пораженный, остановился. Внизу гремел полуденный порт. Дым, паруса, корабли, поезда, пароходы, мачты, синий рейд — все было там и всего было сразу не пересмо­треть. Морская, чуть туманная даль стояла стеной. Лишь через несколько минут мое зрение освоилось с перспективой».

Но удивительно беспомощным был этот высокий, худой и слабогрудый юноша с некрасивым лицом и ме­чтательными темными глазами.

На суда принимали его неохотно, а когда все же удавалось устроиться и пойти в плаванье, Грин стано­вился мишенью для злых насмешек всей судовой коман­ды и очень скоро «вылетал» с судна за неумение и строптивый характер.

Грина считали неудачником. Да и сам он относился с робостью и недоверием к своим попыткам упрочить и хотя бы немного благоустроить свою жизнь. «Этот но­вый мир,— писал Грин, вспоминая первую встречу с морем,— не нуждался во мне. Я чувствовал себя стесненным, чужим здесь, как везде».

Нет надобности идти по следам тягчайших жизненных испытаний, выпавших на долю будущего писателя.

Напомню лишь, что, не выдержав града неудач, обрушившихся на него в веселом южном городе— Одессе, Грин вернулся в Вятку без гроша в кармане. Вернулся к отцу-алкоголику, к той беспросветной, безрадостной действительности, от которой пытался спастись бег­ством.

В Вятке Грин был банщиком, служил писцом в ка­кой-то канцелярии, писал в трактире прошения для неграмотных крестьян.

Все труднее становилось жить; необеспеченный, голодный завтрашний день, как подкованный сапог, все тяжелее давил на грудь юноши.

Потом он уехал в Баку, где жизнь была так отча­янно тяжела, что даже Вятка казалась Грину раем. Он жил там случайным, копеечным трудом, ночевал в пустых котлах на пристани, под старыми опрокинутыми лодками и просто под забором.

Пытался просить милостыню, но недобрые  люди,угадывая за жалкой внешностью гордое его сердце, не замечали протянутой руки.

Редко встречал к себе Грин настоящее человеческое отношение, редко ощущал теплое и дружеское рукопо­жатие. Разве только тогда, когда работал в рыбачьей артели на острове около Баку.

«Надо отдать должное справедливости и вниманию этих людей,— вспоминал Грин о своих товарищах-ры­баках.—Они меня учили на каждом шагу, как и что делать, а Ежов, заметив, что ночью меня трясет лихо­радка, дал мне свое хорошее байковое одеяло».

Побольше бы на пути Грина таких людей! Может быть, тогда душа писателя не сворачивалась бы в клу­бок от многообразных прикосновений жизни, иногда болезненных и грубых, иногда ласковых и бодрящих, как это, в порядке самозащиты, делает еж.

Но продолжим краткий рассказ о дальнейших ски­таниях Грина. После Баку, так преждевременно соста­рившего Грина, опять Вятка, затем бродяжничество по диким уголкам Урала, в наивной надежде «найти мно­го золота», и наконец — казарма пехотного полка в Пензе, из которого Грин дезертировал примерно спустя год, как раз в ту пору, когда он попытался свести свою жизнь с революцией.

Вот тут-то и предстоит серьезно поговорить о том, почему Александр Грин избрал для себя узенькую троп­ку одиночки в то время, как весь народ России пошел по трудной, но бесконечно широкой дороге Октября.

Почему талантливый русский писатель Александр Степанович Грин, писавший что «никогда, ни при каких условиях я не оставлю, не покину моей родной земли, которую люблю верно и сильно», после 1917 года, когда вековечная мечта целого народа о свободной жизни, о счастливом завтрашнем дне для себя и для своих детей стала реальностью, почему он— Грин— отправился в Зурбаган и до самой своей смерти ходил по улицам Счастья и Бульварам Секретов иллюзорных своих го­родов?

Писатель Константин Паустовский, горячо любив­ший талант Грина, в одной из своих статей, посвящен­ных его творчеству, объясняет это так:

«Пришла Великая Октябрьская социалистическая революция, снова перед Грином возник вопрос, с кем он— с жизнью или со своими мечтами. Грин остался верен своему внутреннему нереальному миру. Революция прошла мимо него, и Грин непосредственно на нее не отозвался. Грин не был враждебен революции, — наобо­рот, он искренне радовался ее приходу, но прекрасные дали нового будущего, вызванного к жизни революцией, были для него очень туманны, очень далеки, а Грин принадлежал к людям, страдающим вечным нетерпением».

И далее: «Будущее казалось очень далеким, а Грин хотел его осязать сейчас, немедленно. Он хотел дышать чистым воздухом будущих городов, шумных от листвы и детского смеха, входить в дома людей будущего, уча­ствовать вместе с ними в заманчивых и веселых экспе­дициях в свободные моря, жить рядом с ними легкой и осмысленной жизнью. Действительность не могла дать этого Грину».

Мне думается, что мотивировка эта верна только частично. Нельзя забывать, что многие годы, Александр Грин был связан с мелкобуржуазной партией эсеров, программа которой представляла лишь пародию на революционность.

Начитавшись эсеровской литературы, открыв нарас­пашку свою доверчивую душу мечтателя, он с головой ушел в подпольную революционную, как он думал тогда, работу, смело рискуя своей свободой и жизнью. Еще в 1903 году Грин был арестован и просидел в севасто­польской и феодосийской тюрьмах до конца октября 1905 года.

Но и позже, когда начал расцветать писательский талант Грина, когда впервые в жизни он, казалось, на­шел себе «место под солнцем», он вновь был подверг­нут аресту, опять сидел в тюрьме и был выслан в Архан­гельскую губернию — в Пинегу, а затем в Кегостров. Говорят, что Грина предал человек, которого он считал своим верным другом.

Но не суровые репрессии царского правительства, а ничтожество идеек эсеровщины подточили веру Грина в революцию. Он был достаточно наблюдателен и умен, чтобы увидеть истинное лицо своих товарищей по пар­тии. В своей «Автобиографической повести» Грин дает короткую и меткую характеристику одному из тогдаш­них деятелей эсеровского движения: «Это был краснобай. Ничего революционного он не делал, а только пугал остальных членов организации тем, что при встречах на улице громко возглашал: «Надо бросить бомбу!» или: «Когда же мы перевешаем всех этих мерзавцев?»

Грин разочаровался в этих интеллигентных слюнтяях еще задолго до того, как они встали на путь откровен­ной контрреволюции и после Великого Октября подни­мали кулацкие восстания и организовывали террористи­ческие акты против вождей рабочего класса.

Именно эсеры отравили душу Грина неверием в ре­волюционное преобразование жизни, когда все люди станут счастливыми, радостными, правдивыми и отважными, что, естественно, несет за собой социалистическая революция.

Именно они своим мелким политиканством и бес­плодным краснобайством нанесли незаживающую рану в самое сердце писателя, и он предпочел удалиться в мир грез. Именно поэтому в день, когда грянул выстрел с «Авроры», Александр Грин остался на палубе своего корабля-мечты; на всех парусах он мчался в фантасти­ческие страны, где сам воздух был пропитан мужествен­ной и радостной романтикой, и уже до конца дней своих так и не понял, что именно этой романтикой, героиче­ской романтикой революции дышит вся огромная Россия— родная земля писателя, которую он любил так верно и сильно.

И еще одно: как важно в самую трудную минуту жизни почувствовать своим локтем сильный и теплый локоть товарища! Как важно не остаться совсем одиноким в часы самых глубоких, полных противоречий раз­мышлений! Как необходимо ощутить свое органическое единство с мускулистым телом целого коллектива людей, отчетливо знающих, чего они хотят, за что и как борются!

А Грин был одинок. В сонном южном городишке «волшебник из Гель-Гью» делал индейские луки и при­ручал молодого ястреба.

Вот бы прийти к нему в эту пору и сказать: «Ну же, Александр Степанович, покинь хоть на время свой Буль­вар Секретов и выйди на Площадь Революции, откуда, как с крыши мира, тебе откроется все скрытое ранее липким мраком будней дореволюционной России. Смо­три, Александр Степанович, и слушайЬ