— Хокинс-то навещал вас сегодня? — спрашивал Том Флинн, с напускной небрежностью и равнодушием наклоняясь на веранде над креслом мисс Нелли.

Мисс Нелли, со слабым румянцем на щеках, принуждена была отвечать:

— Нет!

— Ну, ему не повезло — вчера ушиб ногу об скалу, — продолжал Флинн, бесстыдно плетя ложь. — Но не беспокойтесь, мисс Арнот. Он заедет к вам завтра, а покуда он просил меня передать вам вот такой букетец вместе со своим поклоном, да вот этот экземплярчик!

И мистер Флинн подавал ей букет, собранный им по дороге специально для данного случая, и почтительно вручал кусок кварца или золота, который он сам же извлек утром из собственного промывочного желоба.

— Пожалуйста, не обращайте внимания на поведение Хокинса, мисс Нелли, — говорил другой сочувствующий рудокоп. — Вы не найдете в лагере более светлой личности, чем этот Сай Хокинс, но он не понимает, что такое светские манеры по отношению к женщинам. Он не так много вращался в высшем обществе, как остальные, — добавлял оратор с изысканной честерфильдовской небрежностью, — но намерения у него самые лучшие!

Тем временем несколько других сочувствующих шахтеров вдалбливали мистеру Хокинсу мысль о необходимости самого внимательного отношения к больной.

— Не дело, Хокинс, — разъясняли они ему, — отпустить эту девицу обратно в Сан-Франциско и чтоб она там рассказывала всем, что, когда она была больна и одинока, единственный мужчина в Пятиречье, у которого она отдыхала, у которого сидела за столом (это считалось естественным и вполне извинительным риторическим преувеличением), наплевать на нее хотел. Нельзя этого делать! Это недостойная штука для Пятиречья.

И тогда Дурак стрелой мчался к долине, и мисс Нелли принимала его сначала с известной сдержанностью, которая потом растворялась в ярком румянце, возрастающем оживлении и вполне извинительном кокетстве. Так проходили дни за днями; здоровье мисс Нелли все укреплялось, но в ее уме все больше утверждалось смутное беспокойство, а мистер Хокинс смущался и терялся все больше и больше, а Пятиречье улыбалось, потирало себе руки и ожидало приближающейся развязки. Наконец она наступила. Но, пожалуй, не совсем в том духе, в каком представляло себе Пятиречье.

В прелестный июльский день в Пятиречье прибыла группа туристов с Востока. Они только что «осмотрели» Долину Больших Дел, и так как среди них были один-два восточных капиталиста, было сочтено желательным, чтобы осмотр живописных пейзажей сочетался с надлежащим изучением практических возможностей горного дела в Калифорнии. До сих пор все шло благополучно; в водопаде, благодаря позднему наступлению лета, было достаточное количество воды; в каньонах невдалеке от скалистых вершин еще лежал снег; они объехали вокруг одного из самых больших деревьев и проехали через отверстие в рухнувшем стволе другого дерева. Сказать, что они были в восторге, — означало бы лишь весьма слабо выразить энтузиазм этих леди и джентльменов, опьяненных прямо-таки «шампанским» гостеприимством своих любезных хозяев, необычайной новизной природы и сухим, бодрящим воздухом долины. Двое или трое уже высказались в том смысле, что они готовы остаться здесь жить и умереть; один написал восторженную статью в восточные газеты, охаяв все ландшафты Европы и Америки; при подобных обстоятельствах были все основания ожидать, что Пятиречье исполнит свой долг и равным образом произведет впечатление на чужеземцев своеобразием собственных красот.

Крупные капиталисты из Сан-Франциско прислали письма, в которых содержались соответствующие инструкции, и под умелым руководством одного из их агентов гости были крепко взяты в руки, им показали «то, что надо посмотреть», зато тщательно уберегли от того, что им обозреть отнюдь не надлежало, и поэтому они продолжали пребывать в атмосфере блаженства и энтузиазма. Вот таким-то образом и получилось, что кладбище в Пятиречье (где только двое из погребенных умерли естественной смертью), унылые, полуразрушенные хижины на склонах горы, где жили мрачные, цинически настроенные, отчаявшиеся обитатели, работая с утра до ночи за жалкие гроши, за нищенскую плату, от которой с презрением отказался бы каждый уважающий себя работник на Востоке, — все это не вошло в воспоминания восточных гостей. Зато вошли подъемные работы и механизмы компании «Шахта Пылающая звезда» — той компании «Шахта Пылающая звезда», чей «высокоинтеллигентный директор» получил секретные указания из Сан-Франциско, чтобы гостям было показано «все как следует!» А посему в мастерских компании были продемонстрированы ценные породы руды; дамам были предложены продолговатые бруски золота, уже готовые к отправке, которые можно было поднять и унести без посторонней помощи, и даже сама шахта, мрачная, роковая и своеобразная, вошла з программу осмотра; по выражению одного из корреспондентов, «богатства Пятиречья и особый интерес, который они представляют для восточных капиталистов», — все это было установлено бесспорно. Но тут произошел небольшой эпизод, который, — я говорю как беспристрастный, очевидец,— вряд ли представляет интерес для кого бы то ни было, но он имеет непосредственное отношение к главному герою этого правдивого повествования, и потому я не могу обойти его молчанием.

Для одного или двух более практических и трезвых умов среди гостей вскоре стало ясно, что некоторые отсеки шахты «Пылающая звезда» (может быть, вследствие того, что весьма внушительного годового дивиденда не хватало на все нужды) были «подперты» и укреплены экономным и далеко не совершенным способом и поэтому были ненадежны и опасны для жизни. В тот момент, когда в темных углах взлетали пробки от шампанского, а в полуосвещенных проходах и галереях звенели ликующие голоса и веселый смех, вдруг наступило внезапное и таинственное безмолвие. Несколько фонариков быстро замелькали по направлению к отдаленной части галереи, а затем оттуда раздались отрывистые, резкие приказания и неясный, зловещий грохот. Некоторые из туристов побледнели, одной даме сделалось худо! Что-то случилось! Что именно?

— Ничего страшного, — последовал быстрый, но не совсем уверенный ответ, — один из джентльменов, пытаясь отделить «образец руды» от стены, случайно выбил какую-то подпорку. Произошел обвал, и джентльмена засыпало землей до плеч. Все в порядке, его сейчас же вытащат, — требуется только величайшая осторожность, чтобы не расширить границы обвала. Не знаю, как его зовут, это человек небольшого роста, муж веселой черноглазой дамы. Эй! Кто там! Остановите ее! Ради бога — она не туда побежала! Она выпадет из шахты! Она погибнет! Но веселая дама была уже далеко. Устремив вдаль темные глаза, с мольбой пытаясь пронизать тьму, стараясь руками и ногами разорвать и разбить непроницаемый мрак, оглашая воздух бессвязными воплями и жалобами, следуя за блуждающими огоньками, мелькавшими впереди, она стремительно бежала! Она бежала под предательскими креплениями, бежала мимо зияющих пропастей, бежала мимо разветвляющихся галерей и сводов, бежала дико, бежала отчаянно, бежала не разбирая дороги и, наконец, вбежала прямо в объятия Дурака из Пятиречья!

Мгновенно она схватила его за руку.

— Спасите его! — воскликнула она. — Вы здесь работаете, вы знаете это ужасное место. Отведите меня к нему. Скажите, куда идти, что делать, умоляю вас! Скорее, он умирает! Скорее!

Он поднял на нее глаза, а затем, с внезапным восклицанием, уронил веревку и лом, которые держал в руке, и, шатаясь, прислонился к стене.

— Энни! — медленно и задыхаясь произнес он. — Это ты?

Она схватила его за обе руки, пристально глядя на него, вплотную придвинула свое лицо к его лицу, пробормотала:

— Господи боже мой, — Сайрус! — и упала перед ним на колени.

Он старался высвободить руку, которую она сжимала со страстной мольбой.

— Нет, нет! Сайрус, ты меня простишь — ты забудешь прошлое! Это бог сегодня послал тебя сюда. Ты пойдешь со мной. Ты спасешь — ты должен... спасти его!

— Спасти кого? — хрипло воскликнул Сайрус.

— Моего мужа!