Удар был нанесен так прямо, с такой силой и неожиданностью, что даже сквозь свое собственное и более эгоистическое всепоглощающее горе она уловила его действие на лице Сайруса и исполнилась к нему жалостью.

— Я думала... что ты... знал об этом! — пробормотала она.

Он не отвечал, а смотрел на нее неподвижными, немыми глазами. А затем звук отдаленных голосов и поспешный топот вернули ее в бурное волнение жизни. Она снова схватила его за руку.

— Сайрус!.. Послушай! Если ты продолжал любить меня все эти годы, ты не оставишь меня сейчас. Ты должен спасти его! Ты можешь! Ты смелый и сильный, ты всегда был такой, Сайрус! Ты спасешь его, Сайрус, ради меня, ради своей любви ко мне! Ты спасешь его — я знаю! Да благословит тебя бог!

Она встала, точно хотела последовать за ним, но он повелительным жестом остановил ее. Он медленно поднял с земли веревку и лом и стоял в таком оцепенении и ослеплении в течение минуты, которая ей, в мучительной пытке нетерпения и тревоги, показалась жестокой бесконечностью. Затем он обернулся, поднес ее руку к своим губам, медленно поцеловал ее, еще раз взглянул на нее — и в одно мгновение исчез!

Он не вернулся. И когда через полчаса к ее ногам положили мужа, который был в полубессознательном состоянии, но дышал и был цел и невредим, если не считать потрясения и нескольких незначительных ушибов, — только тогда она поняла, что оправдались самые худшие опасения рабочих. Когда освобождали ее мужа, произошел второй обвал. Едва они успели выхватить ее мужа, как мощная фигура его спасителя, Сайруса Хокинса, была смята и придавлена к земле на том месте, где лежал ее муж.

Два часа лежал он там, разбитый, с переломанными руками и ногами, с тяжелой балкой на груди, на глазах у всех, в полном сознании, и терпеливо ждал. Два часа они работали вокруг него, дико, отчаянно, самозабвенно, с волей богов и мощью титанов, и когда прошло два часа, они добрались до отвесного бревна, опиравшегося своим основанием на балку, под которой лежал Хокинс. Послышались возгласы:

— Топоры сюда!

И топор уже взлетел на воздух, как вдруг умирающий слабым голосом обратился к ним:

— Не рубите этого отвесного бревна!

— Почему?

— Вместе с ним обрушится вся галерея!

— Каким образом?

— Это бревно — основание моего дома!

Топор выпал из рук рабочего, и с белым как полотно лицом он обратился к своим товарищам. Увы! Это была правда. Они находились в самой верхней галерее, и обвал произошел как раз под новым домом. После некоторого молчания Дурак заговорил опять, на этот раз еще тише:

— Ее сюда!.. Скорее!

Ее привели — жалкое создание, в полуобморочном состоянии, с мертвенно-бледным лицом и струящимися потоками слез. Все невольно отступили, когда она нагнулась над ним.

— Он был построен для тебя, Энни, дорогая,— произнес он торопливым шепотом, — и ждал нас с тобой все эти долгие годы. Он создан для тебя, Энни, и ты должна... жить здесь... с ним! Он не рассердится, что я вечно буду рядом с тобой... потому что дом стоит... на моей могиле!

Он был прав. Через несколько минут, когда его не стало, они не тронули его с места, а сидели всю ночь вокруг его тела, и факелы горели у его ног и у изголовья. А на следующий день они возвели свод над этой галереей и замкнули ее; но не поставили никакого знака, не начертали никакой надписи, веруя лишь в тот памятник, светлый и жизнеутверждающий, который вознесся над ним в солнечном свете на вершине горы.

И они сказали:

— Это не символ смерти, мрака и печали, как все другие гробницы, а символ Жизни, Света и Надежды, и все люди будут знать, что тот, кто покоится под ним, — Дурак!

Мистер Джон Окхерст, игрок по профессии, выйдя на улицу Покер-Флета утром 23 ноября 1850 года, почувствовал, что со вчерашнего вечера моральная атмосфера поселка изменилась. Два-три человека, оживленно беседовавшие между собой, замолчали, когда он подошел ближе, и обменялись многозначительными взглядами. В воздухе стояла воскресная тишина, не предвещавшая ничего хорошего в поселке, который до сих пор не поддавался никаким воскресным влияниям.

На красивом спокойном лице мистера Окхерста нельзя было заметить почти никакого интереса к этим явлениям. Другой вопрос – понимал ли он, какова их причина. «Похоже, что они на кого-то ополчились, – размышлял он, – уж не на меня ли?» Он сунул в карман носовой платок, которым сбивал красную пыль Покер-Флета со своих изящных ботинок, и не стал утруждать себя дальнейшими предположениями.

На самом деле Покер-Флет «ополчился». За последнее время он понес тяжелые утраты: потерял несколько тысяч долларов, двух породистых лошадей и одного почтенного гражданина. Теперь поселок переживал возврат к добродетели, столь же необузданный и беззаконный, как и те деяния, которые его вызвали. Тайный комитет постановил очистить поселок от всех сомнительных личностей. Были приняты решительные меры постоянного характера по отношению к двум гражданам, которые уже висели на ветвях дикой смоковницы в ущелье, и меры временного порядка: из поселка изгонялись некоторые другие личности предосудительного поведения. К сожалению, я не могу умолчать о том, что в числе их были дамы. Однако, отдавая должное прекрасному полу, следует сказать, что предосудительность поведения этих дам носила профессиональный характер. Покер-Флет отваживался осуждать только явные проявления порока.

Мистер Окхерст не ошибся, предполагая, что попал в категорию осужденных. Некоторые члены комитета требовали, чтобы он был повешен, – это послужило бы примером, а также верным средством извлечь из его карманов деньги, которые он у них выиграл.

– Нечестно будет, если этот молодой человек из Ревущего Стана, совсем посторонний, увезет с собой наши денежки, – говорил Джим Уилер.

Однако элементарное чувство справедливости, не чуждое сердцам людей, которым случалось иногда обыгрывать мистера Окхерста, одержало верх над этим мнением.

Мистер Окхерст отнесся к приговору с философским спокойствием, тем более что он знал о колебаниях судей. Игрок по натуре, он не мог не покориться судьбе. Жизнь для него была в лучшем случае азартной игрой, исход которой неизвестен, и он не возражал против того, что банкомет всегда пользуется некоторым преимуществом.

Отряд вооруженных людей провожал изгоняемый порок до границы поселка. Кроме мистера Окхерста, который был известен как человек хладнокровный и решительный (вооруженный конвой предназначался для его устрашения), среди изгнанников была молодая женщина, известная в своем кругу под именем Герцогини, ее подруга, носившая прозвище матушки Шиптон, и дядя Билли, явный пьяница, подозреваемый в краже золотого песка из желобов. Кавалькада не вызвала никаких толков со стороны зрителей, конвоиры тоже молчали. И только когда доехали до ущелья, служившего рубежом Покер-Флета, начальник конвоя высказался кратко и недвусмысленно. Изгнанникам было запрещено возвращаться в поселок под страхом смерти.

Когда конвоиры скрылись из виду, подавленные чувства изгнанников нашли выход в истерических слезах Герцогини, в брани матушки Шиптон и в целом потоке ядовитых ругательств со стороны дядюшки Билли. Один философски настроенный Окхерст не проронил ни слова. Он спокойно слушал, как матушка Шиптон грозилась выцарапать кому-то глаза, Герцогиня без конца повторяла, что умрет в пути, а дядюшка Билли сыпал проклятиями, словно их вытряхивала из него неровная тропа. С непринужденной любезностью, свойственной его профессии, Окхерст настоял на том, чтобы Герцогиня пересела со своего убогого мула на его лошадь – Пятерку. Но даже это не сблизило спутников. Молодая женщина с жалким кокетством поправила свой затасканный наряд. Матушка Шиптон недоброжелательно покосилась на владельца Пятерки, а дядюшка Билли предал анафеме всю компанию разом.

Путь на Сэнди-Бар, поселок, которого еще не коснулось нравственное возрождение Покер-Флета и который поэтому казался изгнанникам гостеприимнее других, проходил через отвесный горный кряж. До поселка был целый день тяжелого пути. Стояла поздняя осень, и путники скоро выбрались из влажного, умеренного климата предгорий в сухой, холодный, бодрящий воздух Сьерры. Тропа была узкая и неудобная. В полдень Герцогиня, скатившись с седла на землю, объявила, что дальше ехать не намерена, и путники остановились.