Чтобы спутать следы, партизаны уходят в лес.

А погоня не заставила себя долго ждать. Во второй половине дня по следам партизан пришли немцы. Это были их поспешно стянутые из соседних гарнизонов тыловые подразделения.

Определить направление движения партизанского отряда не трудно. На песчаной дороге — следы сапог, конских копыт, окурки. Такие же следы в каждом дворе. Разве скажешь, что здесь никого не было?.. Этого и не делает староста Борис Прошко, стоящий сейчас перед немецким офицером, возглавляющим группу карателей. Но о партизанах, о их численности и вооружении староста говорит путано. Как представитель местной власти, он старался не попадаться им на глаза…

С тревогой наблюдают прошковцы за этим допросом. Окончания его ожидают и заполнившие деревню каратели. Потом староста куда-то исчезает, и на улице появляется Женя Фроленок.

Аниська, как и многие другие, не верит своим глазам. Такой Жени она еще никогда не видела. На ней длинный в клетку сарафан. Видно, взяла у матери. Подпоясана каким-то старым полотенцем. На плечах большой, свисающий до земли платок. В руках — уздечка.

С любопытством рассматривают Женю враги. Но не задерживают, потому что идет эта девушка к перекрестку. Туда, где стоит офицер. Однако и здесь она вроде не собирается останавливаться, хочет пройти мимо. Ее окружают каратели. О чем-то спрашивают. И Женя им охотно отвечает.

Если удивлена Аниська, удивлены многие сельчане, то Борис Борисович просто ошеломлен. Каратели потребовали от старосты лошадь, чтобы подвезти станковые пулеметы, и он решил дать им самого плохого коня.

— На вашем «пинтюле» они далеко не уедут, — шепнул, заходя в дом к Фроленкам, Борис Борисович. — А ты, Женя, постарайся покопаться с упряжью, запряги так, чтобы в дороге все завязки поехали…

— Иди огородами, чтобы меньше мозолить глаза немцам, — предупредил ее брат Петр.

Но, выйдя на улицу, Женя словно забыла и о совете брата, и о том, что говорил ей Прошко.

Староста предпринял все, чтобы задержать карателей, дать партизанам возможность уйти. Но в голове Жени стал созревать другой, как ей казалось, еще более надежный план.

Теперь она бойко и непринужденно, хотя временами и пугливо, разговаривает с карателями.

— Куда же, девушка, исчезли ваши мужчины? — спросил с подчеркнутым добродушием пожилой шуцман, очевидно, выполнявший обязанности переводчика и хорошо говоривший по-русски. — Ушли с партизанами?

— Нет, что вы! От партизан-то они и попрятались. Как только те появились, кто успел — сбежал.

Ответ Жени шуцман перевел стоявшему рядом офицеру, видимо старшему в отряде карателей, и начал задавать новые вопросы.

— А ты сама видела партизан?

— Да, видела. Когда шли туда. А когда возвращались, не видела. Еще спала.

— А как они одеты?

— Ну, просто. По-всякому. Когда шли назад, были одеты лучше. Во все новенькое, как ваши люди… — сказала она и спохватилась. Только что ведь утверждала, что не видела партизан после операции.

Женя почувствовала себя маленькой, беспомощной перед этими вооруженными людьми. Что они теперь с нею сделают? Какую придумают казнь? И что грозит всей деревне?..

— А какое у них было оружие? — выплыл, словно из тумана, новый вопрос.

— Оружия не было, — растерявшись, ответила Женя.

Шуцман удивленно посмотрел на нее.

Пока он разговаривал с офицером, Женя овладела собой. Она поняла, что оговорка насчет одежды осталась незамеченной. Зато вторая ее оплошность, в отношении оружия, озадачила карателей.

— Так ты утверждаешь, что партизаны шли на нас с палками? — с иронией спросил шуцман.

— Нет, оружия у них я не видела, — продолжала настаивать Женя, входя в роль простушки, — не было оружия… н-на колесах. А вот такие, как у вас штуки, — показала она на винтовку, — были у каждого. И еще разные, что можно носить.

Шуцман с офицером улыбнулись.

— А какие же у них еще были, как ты говоришь, штуки?

— Ну, такие еще с большой сковородкой на ножках.

— А еще?

— И еще… — Женя задумалась, будто силясь припомнить. — Еще были сковороды круглые, тяжелые. И низенькие, маленькие на двух колесиках. Было что-то с дырками на железяках и круглыми баночками внизу. На поясе и в карманах у всех у них какие-то штуковины размером с кулак.

Шуцман едва успевал переводить офицеру, который почему-то задумался, помрачнел.

— А много людей у партизан?

— Очень много.

— Столько, сколько у нас?

— Куда там! Раза в три больше.

Шуцман о чем-то стал совещаться с офицером. Подошло еще несколько карателей. Они тоже включились в разговор, горячо что-то обсуждая.

— А ты, девушка, куда идешь? — спросил вдруг шуцман, указывая на уздечку.

— За лошадью, — показала Женя в сторону поля, — мой брат будет ваших подвозить. Староста приказал.

Шуцман перевел офицеру ее ответ и тут же передал то, что сказал командир отряда карателей.

— Молодец, девушка, что хочешь помочь нашим. Только на этот раз нам лошадь не нужна. Возвращайся домой.

Все стали быстро строиться и вскоре ушли из деревни. Поверив рассказу Жени, из которого можно было заключить, что силы у партизан большие, каратели не рискнули догонять отряд, а решили устроить засаду.

Но партизаны, хорошо знавшие местность, избежали ловушки и благополучно вернулись на свою базу.

Когда наступает зрелость?.. Нет, не годами ее определяют. Зрелость приходит тогда, когда человек способен спросить себя: зачем я живу и что могу, что меня ждет завтра?..

На дорогах, в кюветах, кое-где по полям блестят на утреннем солнце маленькие озерца. Ночью прошел большой грозовой дождь. Он разогнал духоту, промыл зелень, очистил от пыли воздух.

Солнце уже отшагало около трети своего дневного пути, а старая скамейка во дворе Жени все еще не успела просохнуть. Темная, местами прогнившая., она впитывает влагу, как губка. Поэтому Аниська, чтобы не промочить платье, сидит на самом краешке скамейки. На колени положила завернутые в старый мамин платок две книжки. Одну — толстую, в коленкоровом переплете. Об удивительных путешествиях и странах, о которых раньше мало что знала. Вторую — тоненькую, подобную брошюрке. Текста в ней мало, строчки короткие, занимают только середину страниц. Однако вторая книжка запомнилась больше.

Конечно, интересно читать и про путешествия. Очень переживала она за людей, которым грозила опасность в далеких странах. Однако судьба тяжелобольной, умирающей девочки, о которой рассказано в тоненькой книжечке, взволновала больше.

Может быть, потому, что это стихи?..

Вот только не надо, чтобы она умирала. Поэт, если бы он захотел, мог оставить ее жить. И зачем это они так часто заставляют умирать тех, о ком пишут? Неужели так уж трудно придумать хороший конец?

А может, писатели пишут так, как было на самом деле?.. Может на самом деле была такая пионерка, о смерти которой написано так проникновенно, что простыми словами и не перескажешь? Каждую строчку хочется читать громко, думая над ней и вслушиваясь в ее звучание, как в мелодию. Будто кто-то невидимый высоко ведет ее за стеной на скрипке»

Раньше Аниська была равнодушна к поэзии. Изучала и разбирала в классе только те стихотворения, что были предусмотрены школьной программой и напечатаны в хрестоматии. Тогда все было вроде понятно и к другим «непрограммным» стихам не влекло.

А теперь потянуло.

Кто его знает, может быть, это стихотворение Эдуарда Багрицкого в программе и было, но Аниська этого не помнит. Не в этом суть. Разве может не тянуть к таким, задевающим за живое, строкам: