Здрасьте! Явился Тимофей и попытался устроиться на тетради.

Между прочим, когда мы приехали и Тимка вышел в прихожую встретить нас, я его прямо-таки не узнала. За месяц он превратился во взрослого кота. Но меня он сразу узнал. Поднял хвост трубой, замурлы­кал и полез на ручки. Все даже удивились, потому что это как-то не по-кошачьи.

А на улице осень. Деревья начинают желтеть, хотя днем еще по-летнему тепло. Правда, ночи становятся все прохладнее, и, если гуля­ешь вечером, нужно надевать плащ. Зато скоро весь город будет рас­цвечен яркими осенними красками и сделается неузнаваемым. Я всегда с нетерпением жду этого момента, потому что мне нравится бродить по улицам и представлять, будто я нахожусь в каком-то другом, незнако­мом городе. Это, наверное, смешно.

Иринка в институт поступила и уже занимается. Говорит, что по­старается учиться хорошо. Главное, не запускать, а то в сессию придет­ся туго. Но это все так говорят вначале. Сережка, например, после каж­дой сессии давал страшную клятву, что возьмется за ум, и ни разу не сдержал.

Мне сейчас очень скучно. У всех свои заботы, и до меня никому нет дела. Сколько раз просила Сережку сводить меня в кафе, но у него веч­ные отговорки. И каждый раз причина сверхуважительная. Для своих друзей он все сделает, а для одной-единственной сестры у него, видите ли, нет времени.

За окном ночь. Ветер треплет листву и заставляет кланяться де­ревья. Стоит выключить свет, как на стене начинается пляска теней, и от этого делается так тревожно. В ветреные ночи я всегда плохо сплю: просыпаюсь, потом засыпаю, снова просыпаюсь и опять впадаю в дре­моту. Мне начинает казаться, что вот-вот случится что-то нехорошее, несчастье, быть может. Меня охватывает беспокойство, даже страх. Но наступает утро, и дневной свет уносит ночные страхи, которые исчезают, прячутся где-то до поры до времени.

Сегодня — сильный ветер, и когда я лягу спать, то обязательно по­плачу немного. Так просто. Ни о чем. А тени на стене будут плясать-и-плясать-и-плясать...

19 сентября.

Вчера Сережка наконец-то удосужился сходить со мной в кафе. Я была в своем любимом зеленом платье. Само собой, ресницы подкраше­ны и зеленые тени на веках. Кафе это небольшое, но там играет хоро­ший оркестр и уютно. Вечер мне очень понравился, потому что я почти не сидела на месте. С Сережкой мы потанцевали только два танца, а по­том меня все время приглашали. Было так весело! Часов около 10-ти поя­вился Владислав Сычов. В нашем городе он личность известная: мастер спорта по боксу и сложен как греческий бог. Говорят, по нему сохнет полгорода девчат. Я не знаю, так ли это? В лице у него нет ничего при­мечательного: русые волосы, глаза карие — только рост метр 90. Но мне-то что?

Я танцевала танго с симпатичным грузином, как вдруг в спине поя­вилось неприятное ощущение, какое возникает иногда от пристального взгляда. Резко обернулась — и встретилась глазами с Сычовым. Танец закончился, и Алик (так представился грузин) проводил меня на место. Пока мы лавировали между столиками, я боялась поднять глаза, чтобы снова не встретиться взглядом с Сычовым. Не знаю почему, но мне хо­телось избежать этого.

Следующий танец мы танцевали с братиком, а потом я решила от­дохнуть. Выпила немного шампанского и попросила у Сережки сигарету (когда мы в кафе, он меня не воспитывает). Сижу, курю, болтаю и строю глазки мальчику за соседним столиком. Вдруг кто-то подходит сзади и здоровается с Сережкой. Оглядываюсь — Сычов! Сел за наш столик и завел разговор с братом (откуда они знакомы?). Поговорили они, поговорили, а потом Сычов и говорит: «Что же ты меня своей даме не представишь?» Сережка в ответ рассыпался в любезностях: «Да-да, конечно, как я мог забыть!» И т. д. и т. п. Я даже обозлилась: чего крив­ляется-то? А он встал с места и торжественным голосом провозгласил: «Честь имею представить — моя сестра Елена». Сычов его поддержал. Встал, наклонил голову: «Владислав Сычов. Для вас просто Влад».

Я улыбнулась и сама почувствовала, что улыбка получилась натя­нутая. Чтобы как-то смягчить неловкость, быстро протянула ему руку. Он взял ее и поцеловал. Я отчего-то смутилась и покраснела. А Сычов сел и как ни в чем не бывало продолжал разговор с братом. Они углу­бились в обсуждение последних соревнований, на которых команда на­шего города заняла второе место. Я послушала-послушала, и мне сде­лалось тоскливо.

В бокале оставалось недопитое шампанское. Докурив сигарету, я взяла бокал. Вся внутренняя поверхность его была усеяна серебристы­ми пузырьками. Иногда они отрывались от стенок и стремительно нес­лись вверх. Мне понравилась жизнь пузырьков, и я вплотную занялась ее изучением. Однако вскоре мне это надоело, и я допила шампанское.

Оркестр начал играть уже третий танец, но меня никто не пригла­шал. Ещё бы! Кому хочется иметь дело с самим Сычом? Сижу я: локти на столе, подбородок на сцепленных пальцах и неотрывно смотрю на Сычова. А сама чувствую, что глаза у меня делаются злющие-презлю­щие. Вдруг он посмотрел мне прямо в лицо и даже слегка прижмурился. Потом усмехнулся: кажется, наша дама сердится! Встал:

— Разрешите вас пригласить?

Я сразу развеселилась: «Давно бы так!» — поднялась и пошла с ним в центр зала.

Мы долго танцевали. Он что-то спрашивал, я отвечала, а сама не­заметно рассматривала его. Вблизи он мне понравился больше. Потом я стала смотреть на сидящих за столиками, и мне показалось, что все они, кто украдкой, а кто явно, оглядывают меня с ног до головы. От этого я сделалась какая-то наэлектризованная и смеялась, и болтала без умолку.

Жар от его рук проникал сквозь платье, и мне казалось, что шер­стяная преграда между его ладонями и моей талией совсем исчезла. Я старалась не смотреть ему в лицо, но все время (даже словно бы против воли) поднимала голову и встречалась с ним взглядом. Его ореховые глаза заглядывали в мои с ласковой вкрадчивостью, и внутри у меня все обрывалось, а на коже выступали мурашки. Я быстро отворачива­лась; но потом снова поднимала голову, и мы снова встречались гла­зами.

Танец длился целую вечность и кончился как-то внезапно. Сычов проводил меня на место и сел за наш столик. Начался новый танец, он немного выждал и снова пригласил меня. В общем, остаток вечера я танцевала только с ним. И если вначале чувствовала какую-то нелов­кость, то потом словно переступила невидимый барьер, за которым вдруг обрела легкость и свободу.

Когда я поднимала глаза и встречалась с ним взглядом, мне стано­вилось весело и немного жутко. Даже дух слегка захватывало, как пе­ред прыжком в воду. Он обращался ко мне на «ты», я же все время «вы­кала». Не могла я его назвать на «ты», да и только!

Объявили последний танец, и, когда мы с ним танцевали, он вдруг склонился к самому моему уху и сказал, что был бы счастлив иметь та­кую жену, как я. Внутри у меня все сжалось, но я откинула голову назад и посмотрела ему прямо в глаза. Какой странный у него был взгляд! Он словно проник через зрачки в мою душу — и у меня закружилась голо­ва. Я быстро отвела глаза и сказала, что такими вещами не шутят. Он усмехнулся, склонил голову набок и поспешно согласился. Потом на­долго замолчал и стал смотреть куда-то в сторону.

Танец кончился, и пока мы шли к нашему столику, он спросил, при­ду ли я завтра в 8 часов к универмагу. Я почувствовала, что краснею, но улыбнулась и согласилась, хотя мне было страшновато. Еще бы! Сам Владислав Сычов назначил мне свидание.

На улице шел дождь, брат пошел ловить такси и где-то запропал. Я замерзла и начала дрожать. Вышел Владислав, подошел ко мне и взял за руку. Почувствовал, что я дрожу, снял свой плащ и накинул на меня. Так мы стояли с ним и молчали, пока не подъехал Сережа. Я по­благодарила за плащ и подала руку на прощание. Он взял ее в свою ла­донь, и моя рука совсем утонула в ней. Он стоял и держал мою руку так долго, что мне стало неудобно. Я тихонько вызволила ее, попроща­лась и села в такси. Когда я оглянулась, силуэт Влада уже скрыла за­веса дождя.

21 октября.

На свидание я прибежала в четверть девятого. Его не было. Очень ему нужно ждать какую-то девчонку, ведь он совсем взрослый. Когда мне будет 24 года, я тоже стану совсем взрослой и, наверное, уже выйду замуж. Сейчас мне не хочется замуж. Влюбиться по-настоящему — это да! Если бы я влюбилась, то пошла бы за ним на край света. Это так здорово — Любовь!

Вчера получила письмо от Славика и сразу же написала ответ. Сегодня утром опустила конверт в почтовый ящик. Через 2—3 дня он получит мое письмо. Когда буду писать следующее, то обязательно спрошу, какая в Одессе осень?

У нас уже самая-самая настоящая. Все серое, влажное, туманное. И дома, и улицы, и небо. Кора деревьев пропитана водой и напоминает толстую морщинистую шкуру старого животного. Одинокие пожухлые листья судорожно цепляются за голые ветви. Люди спешат домой: ско­рее согреться, избавиться от промозглой сырости и скоротать вечер у те­левизора.

Мне кажется, я насквозь пропитана водой и скукой. Прихожу до­мой, ем, а потом или читаю, или отправляюсь к девчонкам. Настроение такое странное. Я не знаю какое. Грустное? Нет. Плохое? Тоже нет. Пожалуй, его можно назвать «никаким». Словно вместе с солнышком ушло от меня веселье и сделалось так пусто, холодно и одиноко, что да­же страшно.

Сегодня опять вернулась раньше всех. Сережки где-то нет. Мама с папкой приходят поздно. Сижу одна у окна и смотрю на улицу. По стек­лу сбегают струйки воды, у батареи дрыхнет Тимофей. Ему снятся его кошачьи сны. Вот сейчас он ловит мышь: перебирает лапами, нервно дергается хвост, топорщатся усы. Перестал. Наверно, поймал свою мышь.

Стать бы мне Тимофеем. Ни забот у него, ни тревог. Захотел — по­ел, захотел — поиграл, и спать можно долго-долго, хоть весь день. А когда спишь, время бежит незаметно. Какая чепуха в голову лезет! Че­ловеком тоже неплохо быть. Просто мне сейчас очень тоскливо. Пойду телевизор смотреть.