3 ноября.

Вчера вечером видела Сычова. Он вместе с какими-то ребятами за­ходил в кинотеатр. Даже со спины я узнала его, потому что он на голову выше остальных и одет как в журнале мод.

Между прочим, скоро 7 ноября. Настроение у всех праздничное. Институт отдыхает три дня. Целых три дня — мои! Хочешь — читай всю ночь, хочешь — спи весь день.

Нравится ли мне работать? Ничего, конечно, только вставать рано. Пока моя бурная деятельность заключается в том, что я бегаю с этажа на этаж по разным поручениям. Но скоро меня обещают перевести на должность техника. Там я буду печатать на машинке и еще не знаю что делать.

А седьмого, после демонстрации, мама с папкой идут в гости и, на­верное, останутся там ночевать. У нас собирается Сережкина компания. Мне идти некуда, так что я останусь дома и буду отравлять ему жизнь своим существованием. Кстати, должна прийти его девочка, которую я ни разу не видела.

Берегись, братик!

8 ноября.

Сегодня я невозможно счастлива. И никто-никто в целом мире не угадает — почему!

Когда я думаю об этом, то у меня сама собой возникает улыбка, и я ничего не могу поделать с ней. Сережка, обормот несчастный, сегодня преехидно поинтересовался, чему это я так нежно улыбаюсь, глядя в пустое пространство. Я ответила, что вижу там его в образе Винни Пу­ха, а это много приятней, чем видеть его просто так. Он слегка обиделся, но отстал.

Шутки в сторону! Я действительно бесконечно счастлива. А мой Влад — лучший в мире. Боюсь говорить об этом, но, кажется, я влюби­лась. Его ореховые глаза, сильные руки, мягкие губы словно отпеча­тались во мне. Я вспоминаю Его, и внутри у меня все замирает, а на душе делается так легко и радостно, словно я сейчас полечу.

Я люблю Его. Ой, страшно! Нет, люблю, люблю, люблю! Как хоро­шо, что он живет где-то рядом, и я изредка могу видеть его на улице или даже нечаянно столкнуться с ним лицом к лицу. Раньше я представ­ления не имела, что такое счастье. Я смеялась, радовалась покупкам, мне было весело и хорошо, но это ведь совсем-совсем не то! Настоящее счастье — это Любовь!

Я буду любить его всю жизнь, я знаю. Это хорошо, правда, дневник? Только вчера, когда я засыпала, мне вдруг показалось, что я стою на краю пропасти и заглядываю вниз. Внутри у меня все оборвалось, и руки заледенели от ужаса. А потом пропасть превратилась в реку, и я прыгнула в нее, и меня понесло-понесло куда-то — и я уснула.

9 часов вечера.

День пролетел незаметно. Только что вернулась домой. Гуляли с Владом, и он проводил меня до самого дома. А потом мы с ним (ой, краснею!) целовались в подъезде.

До вчерашнего вечера я ни разу ни с кем не целовалась. И мне было стыдно от своей неловкости. Когда я сказала ему, что не умею целовать­ся, он долго смеялся и обещал научить. Конечно, ему смешно! Любая девчонка из нашего города пойдет за ним хоть на край света.

Я тороплюсь и перескакиваю с одного на другое. Так нельзя. Нуж­но описать все по порядку, начиная со вчерашнего дня. Ведь если бы не вчерашний день, ничего бы не было. Это просто невозможно, что ничего не было бы! Все равно где-нибудь когда-нибудь мы должны были с ним встретиться. Не могли не встретиться!

Вла-дик... Вла-динь-ка... Вла-ди-слав...

Все произошло так быстро и так само собой, просто удивительно. Потом опишу и вчерашний день, и демонстрацию, и вечер, и сегодняшний день, и свидание с ним. А сейчас не получается. В голове полный сумбур, Я должна прийти в себя. Интересно, куда пошел Влад? Может быть, в кафе: еще не поздно. А может быть, домой. Он говорил, что у не­го очень хорошая мама.

Извини, дневник, я оставлю тебя. Сейчас лягу в постель, свернусь клубком и стану думать о Нем...

13 ноября.

Похоже, я немного успокоилась. Хотя, о чем я? Какое там спокой­ствие?! Учти, дневник, об этом не знает никто, кроме тебя. Мне кажется, я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО влюбилась. И Влад — Мой Любимый.

После 7-го прошло уже 4 дня, но я все еще сама не своя. Я ужасно, безмерно счастлива, но где-то в глубине души таится грусть. Поэтому я могу заплакать от чего-нибудь смешного и засмеяться над чем-нибудь печальным. Наверное, со стороны это выглядит довольно странно, пото­му что я несколько раз ловила на себе удивленные взгляды. Хотя, какое все это имеет значение?!

Ладно, хватит. Сейчас запишу все по порядку, начиная с седьмого.

Утром забежала за Иринкой, и мы вместе пошли на демонстрацию. Сначала было так весело! Все смеялись, пели, орали. Потом наша ко­лонна прошла по площади, и мы сразу отправились в общежитие.

В комнате набилось человек 20. Ума не приложу, как все умудри­лись в ней поместиться. Выпили сухого вина, потом парень с физмата, кажется, Витя, бренчал на гитаре и пел студенческие песни, а остальные подпевали. Я тоже подпевала, хотя почти не знала слов. Вдруг мне сде­лалось как-то неуютно, что ли? Начала болеть голова, мне стало казать­ся, что я здесь чужая, что все они студенты, а я нет, и это, наверное, за­метно. В общем, я почувствовала себя лишней и никчемной. Тогда я потихоньку вылезла из-за стола, осторожно переступая через чьи-то ноги, выбралась из комнаты и отправилась восвояси. Настроение у меня было преотвратное. Иринка осталась там со своим Игорем и даже не заметила, что я ушла. Это было так обидно, хотя бы потому, что она моя лучшая подруга! Но раз ей нет до меня дела, то мне до нее тоже!

Я торопливо шла домой, и на душе у меня царил полный мрак. По­года полностью дополняла настроение: холод, грязь, промозглая сы­рость. Я сильно продрогла и вконец озлилась на белый свет.

Дома Сережка готовился к приему гостей: вытаскивал посуду, на­лаживал магнитофон, при этом что-то весело мурлыкал себе под нос. Он, видимо, обрадовался моему приходу и решил поухаживать: помог снять пальто, а потом, увидев, что я дрожу, пошел в кухню сварить кофе.

Пока он был в кухне, я ушла в свою комнату, села в кресло и почув­ствовала, что вот-вот расплачусь. Сидела, кусала губы и всячески пыта­лась сдержать слезы. Он принес чашку горячего кофе и сунул мне в ру­ки. Я пила кофе, глотала слезы и вообще была самым несчастным существом на земле. А брат, окинув меня критическим взором, вдруг принялся меня ругать. Я слегка опешила и, забыв про кофе, уставилась на него.

Если бы он начал меня успокаивать, то я непременно, разревелась. Но он хитрый, он начал ругать.

— Почему ты так себя ведешь? Где тебя носит? Я здесь совсем задвинулся. Катастрофически увяз в хозяйственных делах.

— Но, Сереженька, мы ведь не договаривались, что я буду помо­гать тебе!

— Ну и что?

— Как — что?

— Ты же сестра! Ты должна чувствовать, что я гибну!

— Именно сестра, и самая обыкновенная, а не телепатка, — огрыз­нулась я.

— Одно другому не мешает. А мне еще нужно, — он начал загибать пальцы: — а) переоборудовать квартиру в танцзал; б) накрыть на стол; в) переодеться, чтобы в должном виде встретить Ее.

Слезы у меня мгновенно высохли.

— Кого, Ее?

— Да, уж Ее... — протянул он и состроил многозначительную мину.

— А какая она? — глаза у меня сделались круглыми от любо­пытства.

— Не приставай, увидишь.

— Ну Се-ре-жень-ка-а-а... — заныла я.

— Увидишь-увидишь.

— Ладно, что делать? — деловито поинтересовалась я.

Сережка дал руководящие указания, и я развернула бурную хозяй­ственную деятельность. Правда, он меня все-таки наколол (пришли де­вочки помочь ему готовить), но я вовсе не обиделась, потому что настрое­ние мое полностью исправилось. Около четырех часов меня отправили одеваться. Кому-кому, а уж возлюбленному брату моему хорошо извест­на моя слабость к нарядам!

Давно не одевалась я с таким старанием, как в тот вечер. Обычно я ношу распущенные волосы, а тут решила изобразить прическу, как у Брижит Бардо с обложки журнала. Уже собрались почти все, а я ни­как не могла сладить с собственными волосами, и чуть было вновь не раз­ревелась, но, вовремя вспомнив про накрашенные глаза, сжала зубы и закончила прическу. Сережка вторично постучал в дверь и поинтересо­вался, нельзя ли поскорее. Я немного отошла от трюмо и осмотрела себя с ног до головы. Вроде бы нормально: волосы уложены пышной золотой короной, и два локона ниспадают на левое плечо, эффектно выделяясь на бордовом материале. Узкий треугольный вырез платья заканчивается тяжелой старинной брошью. Конечно, до кинозвезды далеко, но сама се­бе я нравлюсь. Даже... очень.

Я подошла к двери и уже взялась за ручку, как вдруг в комнату ворвался Сергей, схватил меня и потащил за собой, бурча под нос, что в конце-то концов не мешает и совесть поиметь, что семеро одного не ждут и т. д. и т. п. Наверное, мое появление в гостиной выглядело весь­ма забавно, но почему-то я нисколько не смутилась. Иногда бывает, что все происходит как бы само собой и не оставляет в душе неприятного осадка.

Должно быть, я выглядела на уровне, потому что мальчишки слегка оторопели, а девочки несколько сникли. И еще — я сразу увидела Сычо­ва. Он сидел между Боренькой Шнейдером и Митей Воробьевым (луч­шие Сережкины друзья). Наши взгляды встретились, и я почувствовала, как меня подхватила упругая волна, легко оторвала от пола и понесла, понесла куда-то. Голова сделалась легкая, веселая и пустая.

— Привет ,— сказала я и послала всем воздушный поцелуй.

Потом мне сделалось смешно, и я рассмеялась. Свободное место было рядом с братом, и я направилась туда. Но Сычов вскочил и заявил, что он протестует, потому что Сережка видит меня каждый день, а посе­му я непременно должна сидеть рядом с ним. Нельзя сказать, чтобы я очень удивилась. Почему-то в тот день я перестала удивляться.

Пока я стояла в некоторой растерянности, он заставил ребят сдви­нуться, и свободное место оказалось между ним и Митей. Я пожала пле­чами, усмехнулась и села. Все, что было до этого момента, я отчетливо помню, но из дальнейшего сохранились какие-то обрывки.