Мерон достал с полки геральдический свод Франции.

«Вот он, герб герцогов Савойских. На черни серебряный прямой крест. Ни лилий, ни львов, ни единорогов. Только крест. Похвальная скромность крестоносца».

А вот и герб де Шарни. На красном поле - три щита. Больше ничего. Мерон развернул свиток с описанием сделки по продаже плащаницы и поднёс оттиск печати де Шарни под солнечный луч. Щиты были испещрены неясными знаками. Он окликнул монаха и попросил у него толстое увеличительное стекло, которым в скриптории пользовались для гравёрных работ. И только тогда на одном из щитов Жильберу удалось рассмотреть мастерок каменщика, на втором – ветку дерева с узкими продолговатыми листьями. На третьем чётко был виден глаз[163].

«Что это значит?» - Он пролистал весь свод гербов французского дворянства. Ничего подобного Мерон больше не встретил.

- Ладно! С этим разберёмся позже.

«Сейчас мне нужна родословная де Шарни».

Найдя геральдическое древо рыцаря с подробным описанием деяний, Жильбер не удивился. Он уже знал, что там найдётся подтверждение его догадкам. Придвинув бумагу, он стал выписывать для памяти отдельные строки.

«До 1314 года, времени казни храмовников – ничего. Как будто человек появился ниоткуда. Далее идёт упоминание о благородном, но бедном рыцаре графе Жоффруа де Шарни, участнике битвы при Кале. Был пленён англичанами, выкуплен королём Франции, потому что у самого графа не было ни гроша… Странно. Ничего себе - такая честь для захудалого дворянина! Сам король заплатил за него выкуп, – подумал Жильбер. – И вдруг этот бедняк строит церковь в Лирее. Храм освящал сам епископ Труа Анри Пуатье».

- Святая дева Мария! А это как понимать? – И Мерон прочёл следующее:

«В январе 1352 года Жоффруа де Шарни вместе с несколькими рыцарями основал Орден звезды, позднее переименованный в Орден Девы благородного дома».

- Очень умно! Хорошее убежище для рассеянных по свету тамплиеров! - Мерон перевернул страницу.

«В 1356 году де Шарни убит в знаменитом сражении при Пуатье, заслонив собой короля Франции от удара копьём».

Дальше в родословной упоминался сын благородного рыцаря с тем самым именем, принадлежавшем последнему Прецептору Нормандии, казнённому почти пятьдесят лет назад. Жоффруа де Шарни!

- Какое упорство в сохранении фамильной чести знаменитого предка…

А вот и первые сведения о плащанице. Её вывесили в день службы по успению славного рыцаря, погибшего при Пуатье для обозрения верующими под сводами той самой новой церкви Лиреи. После долгих споров высших иерархов Святого престола плащаница была признана папой Климентом VII, как подлинная реликвия католической церкви.

Жоффруа де Шарни, последний в роду славных потомков фактических владельцев и хранителей плащаницы, умер 22 мая 1398 года, оставив святыню в наследство своей дочери Маргарите де Шарни де Пуатье.

- Вот такая история! - Мерон удовлетворённо вздохнул.

Немного посидев в приятном бездействии, Жильбер, увеличив размеры оттиска печати, перерисовал ее с особым тщанием, делая упор на знаках внутри щитов.

Несколько раз проверив через увеличительное стекло, всё ли верно, он вернул взятые ранее свитки и бумаги на полки.

Через некоторое время, уже в келье, Мерон разложил некоторые свои записи в хронологическом порядке на столе. Странно, но он не чувствовал ни облегчения от проделанной им работы, ни радости, что многие загадки, связанные с копьём короля Фридриха, были им решены. Преобладало чувство опасности, опустошённости и уверенности в том, что где-то он мог допустить ошибку или небрежность.

Он не узнал, где находится копьё, пронзившее тело Иисуса, сохранились ли подлинные тексты нафталитов. Кто владеет этой магией слов, позволяющей проникнуть в тайну предназначения копья? Есть ли связь между наконечником царя Давида и лонхе центуриона Гая Кассия Лонгина? Почему вместе с наконечником царя Давида в тайнике гробницы Фридриха хранились гвозди? Чем больше он узнавал, копаясь в архивах, тем больше появлялось новых вопросов.

«Зачем кто-то пытался предостеречь меня таким странным способом?» – Он вдруг вспомнил про нож и достал его. Лёгкая рукоять имела необычную дугообразную форму в виде переплетённых виноградных лоз. Поднеся к свету тяжёлое лезвие, он вдруг заметил на нём тонкую гравировку - цветок лилии, где центральный лепесток напоминал наконечник копья, был переплетён верёвкой. Узел вокруг цветка напоминал математический знак бесконечности.

Такого клейма, больше похожего на замысловатый геральдический символ, Мерон ещё не видел. Он схватил свечу, поднёс к ней блестящую плоскость ножа и несколько минут держал клинок над пламенем. Тонкий слой сажи закрыл сталь. Аккуратно держа лезвие за острый конец и короткую рукоятку, Жильбер приложил его клеймом к бумаге.

Всё получилось. На белом листе ясно отпечатался необычный знак. Оторвав кусочек ткани от тюфяка, он смочил его слюной и, намотав тряпку на щепку, аккуратно стёр лишнюю сажу с оттиска цветка и переплетений верёвки.

Теперь можно сохранить этот рисунок для дальнейшей расшифровки.

- А как быть с ножом?

«Что нож? - В конце концов, это – всего лишь оружие. Хорошее, тщательно выверенное по весу, - офицер знал толк в хороших клинках и поэтому высоко оценил великолепно сделанный метательный снаряд. - Правда, лезвие может сломаться, выпасть при быстрой ходьбе или езде верхом. В конце концов - его могут украсть. И всё же нужно постараться сохранить его… А бумаги? - Мерон задумался. - Бумаги надо бы спрятать в месте, где их никто не найдёт. Слишком опасным стало их содержание. Не зря такой красавец, - Жильбер с уважением посмотрел на сталь, - без сожалений по чьей-то злой воле покинул ножны!»

Короткий осенний день быстро отсчитывал минуты, удлиняя тени и покидая вспаханные под первый снег поля. Солнце, найдя прореху в тяжёлых лиловых облаках, на мгновение порадовало землю ярким светом и скрылось. Через час стало темно, в воздухе закружились белые мухи, и на притихшую, ещё тёплую землю крупными хлопьями стал ложиться долгожданный снег. В келье становилось холодно и сыро, но Мерон не хотел закрывать окно. Со двора вкусно пахло сеном и капустой, которую весь день солили монахи.

Он убрал бумаги в свою потрёпанную сумку и прилёг вздремнуть до часа вечерней трапезы.

Сколько прошло времени, он не знал. Его не разбудили ни удары колокола, ни далёкое пение монахов в капелле. Его поднял на ноги тихий скребущийся звук.

Была глубокая ночь. Монастырь спал после дневных трудов, молитв и служб. Не было слышно даже чтения катехизиса в соседней келье, где поместился паломник наедине с обетом бессонницы. Звук повторился. В слабом свете, проникающем в комнату, источником которого был белый снег за окном, Мерон увидел, как через дверную щель под запорный крючок подсовывают тонкую полоску стали. Но засов, задвинутый с вечера Мероном, плотно сидел в гнезде.

Жильбер посмотрел на открытое окно. Там в проёме чернела толстая железная решётка. Выбраться через неё наружу не представлялось возможным. Он повесил сумку с бумагами через плечо, тихо подошёл к двери и встал у стены чуть в стороне от дверного проёма. Через пару минут засов оказался сдвинут в сторону, дверь, тихо скрипнув, отворилась. Мерон не дышал, скрытый распахнувшейся створкой. В келью тихо вошёл высокий человек. Взгляд его был устремлён к тёмному пятну постели. Мерон со всей силы ударил его дверью и выскочил в коридор. Отбросив к стене ещё одну фигуру, Жильбер застал врасплох третьего человека со свечой в руках. Сильный удар в живот опрокинул незнакомого монаха на пол. Не теряя ни секунды, прижимая к груди свои рукописные сокровища, Мерон побежал. Скатившись по лестнице, ведущей вниз, он толкнул дверь крипты. Затхлый тёплый воздух окутал его плотным чёрным плащом. Не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, Мерон, держась рукой за стену, натыкаясь на кости и черепа, пошёл на слабый свет в конце прохода. Лестница вывела его к дверям капеллы. Жильбер проскользнул внутрь, быстро пробрался боковой колоннадой к выходу и побежал вдоль стены монастыря. В южной части ограда была частично разрушена. Мерон подпрыгнул, подтянулся на руках и очутился по ту сторону каменной кладки. Ночь приняла его под своё покровительство. Жильбер быстрее ветра пересёк целину белого снега, тонким слоем укрывшего поля, и вошёл в лес. Теперь, за чёрной ширмой деревьев, его так просто не найти. Беглец перевёл дух и оглянулся. В монастыре то тут, то там зажигались факелы. Огни, словно в испуге, метались из стороны в сторону, роняя на снег клочки горящей пакли. Метель холодными порывистыми выдохами простуженных лёгких сбивала пламя вниз и одновременно сильными призрачно-белыми руками толкала Жильбера прочь от аббатства.