- Гулянка у Иосифа Прекрасного продлится до рассвета, так что нам не грех отдохнуть и набраться сил, - выходя из-за стола, сказал он. - Надеюсь, вы не против?..

Четыре часа спустя они вдвоем пили кофе в библиотеке, расположенной на втором этаже и служившей Вороновскому кабинетом. К вечеру Елена переоделась в костюм из черного бархата и выглядела превосходно. Он откровенно любовался ею и мысленно похвалил за сдержанность: у Елены наверняка вертелось на языке немало вопросов, однако она ни разу не спросила о чем-нибудь щекотливом.

- Что это у вас там? - поинтересовалась Елена, указав на фотографии в рамках, развешанные под книжными полками за письменным столом.

"Сглазил! - подумал он. - Впрочем, чему быть, того не миновать".

- Показуха, пыль в глаза. Иногда мне приходится принимать у себя иностранцев, а у них, знаете ли, принято украшать стены кабинетов всякой мишурой вроде снимков с важными персонами. - Вороновский досадливо поморщился. - Поверьте, Елена, я далек от мысли...

Его реплику прервал мелодичный сигнал телефона. Вороновский взял трубку, прислушался и заговорил с теплом в голосе:

- Евгений, рад тебя приветствовать!.. Взаимно!.. Желаю тебе и твоим близким всего самого лучшего... Сколько они отвалили?.. 15 миллионов "переводных" рублей - это маловато... Согласен, в среду буду в столице... До встречи!

Пока он говорил с Москвой, Елена подошла к столу и стала рассматривать фотографии.

- В Америке это метко называют: "Я люблю себя!" - усмехнулся он.

- Вас фотографировали в Кремле?

- В Георгиевском зале.

- А что Черненко приколол вам на грудь?

- Орден Дружбы народов.

- За какие такие заслуги? - вырвалось у Елены.

- В указе написано: "За вклад в развитие международного рабочего движения", - смеясь, пояснил Вороновский. - Как ни странно, формулировка абсолютно точная - я без толку вложил туда массу денег.

- Широкий у вас диапазон: от поддержки международного рабочего движения до... - Елена умолкла посредине фразы и отошла к окну.

- До мошенничества? - Вороновский без колебаний принял вызов. По-видимому, вы это хотели сказать?

- Не только, - ответила она, стоя спиной к Вороновскому и водя пальцем по подоконнику. - Кому-то вы делали гадости, а кому-то - благо. Кому-то доставляли радость, а кому-то - горе... Как все это уживается в одном человеке?

- То, о чем вы заговорили, органично для человеческой природы, если, конечно, не слишком ее идеализировать. Не примите мои слова за попытку оправдаться. Я прожил пеструю жизнь, где добро так перемешалось со злом, что концов не найдешь. О многом я сожалею, но, согласитесь, сделанного не воротишь. Когда-нибудь я расскажу вам о себе. Это долгая и не очень веселая история о том, как...

- Виктор Александрович, я вовсе не претендую на откровенность.

Замечание Елены позволяло перевести разговор в другое русло, однако Вороновский предпочел действовать напролом. Зачем ходить вокруг да около? Для ее же спокойствия лучше четко обозначить свою позицию, а там пусть сама решает.

- Вы, быть может, и нет, зато я - да, - твердо сказал он. - Все мои прегрешения - в прошлом, теперь я вполне благонравный мирянин, занимающийся бизнесом с соизволения властных структур этой страны. Ради того, чтобы выгодно сотрудничать со мной, эти структуры предоставили мне особый статус, позволяющий жить без оглядки на все те убожества, которые в течение семидесяти лет выдают здесь за грандиозные достижения социализма. У меня есть все, к чему я стремился, но это отнюдь не означает, что я больше ничего не хочу. Например, я хочу, чтобы вы, именно вы, уделяли мне свое время, бывали со мной там, куда меня приглашают официально или: по-дружески, взяли бы на себя обязанности...

- Почему я? - Елена повернулась вполоборота, но не отвела глаз от окна. При ваших возможностях ничего не стоит нанять фотомодель.

- Модель мне не нужна, только вы. - Вороновский проигнорировал издевку и подошел к окну, чтобы видеть ее лицо. - Поверьте, вам это тоже пойдет на пользу - увидите мир, познакомитесь с интересными людьми.

Елена побледнела и произнесла с оттенком печали:

- Вы говорите так, словно оформляете меня на работу.

- Речь идет не о работе, а о вашем месте в моей жизни.

- Место давно вакантное? - Она поднесла руку к горлу и замерла в ожидании ответа.

- Вопрос по существу. Раньше оно, если так можно выразиться, вообще не предусматривалось штатным расписанием, - добродушно подыгрывая ей, пояснил Вороновский. - Я ввел его специально для вас. А чтобы вы не удивлялись и не сочли меня фантазером, выдам сокровенную тайну - это намерение зародилось во мне одиннадцать лет тому назад, за обедом в ресторане "Баку"...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МЕСТЬ (1990-1994 годы)

56. ХЛОПОТЫ В КАЗЕННОМ ДОМЕ

Несмотря на то что рейсовый самолет преодолевает расстояние между Москвой и Ленинградом за час, а почтовый поезд - за одну ночь, уголовное дело Тизенгауза возвратилось в суд первой инстанции только через месяц. Во вторник, 16 января 1990 года, Тизенгауз получил на руки уже не ксерокопии, а официальные документы, подтверждавшие его невиновность, и для восстановления статус-кво направил свои стопы в ЦНИИСЭ.

Суровая действительность оказалась далека от радужных картин, рисовавшихся в воображении Марины под влиянием выпитого натощак шампанского. Никто из его сослуживцев не впал в шоковое состояние и уж подавно не пел Лазаря, а замдиректора филиала, удостоивший Тизенгауза беседой, снисходительно пояснил, что приступить к исполнению служебных обязанностей он может хоть сию минуту, но пусть не рассчитывает на выплату денежной компенсации в полном объеме. Что касается 9 месяцев и 28 дней, в течение которых Андрея Святославовича по ошибке содержали в тюрьме, то здесь нет вопросов - идите в кассу и получайте свои пиастры. А последующие 368 дней, как видно из представленных им документов, делятся на два периода: первый - со дня освобождения из-под стражи и до вступления приговора в законную силу, и второй - когда он, будучи осужденным, добивался реабилитации. Так вот, весь первый период Тизенгауз не работал по собственной воле и согласно букве закона не вправе претендовать на какое-либо материальное возмещение, а вынужденный прогул за 5 месяцев и 13 дней второго периода ему оплатят только после признания его гражданского иска. Но он, замдиректора, по-товарищески не советует сутяжничать с родным институтом, дабы не вызывать вспышки неприязни у коллектива. Не ему объяснять, что источником премирования служит экономия фонда заработной платы и удовлетворение его претензий заметно скажется на квартальной премии каждого из коллег. "Представьте себе их зверские рожи, если вместо вожделенной тридцатки они получат по пятнадцать целковых. Зачем вам нарываться на скандал, Андрей Святославович? - взывал к его сознательности замдиректора. - Вы же человек интеллигентный, деликатный". - "Позвольте, как же я с января по август мог работать судебным экспертом, если сам находился под судом?" - простодушно спросил Тизенгауз. "А где сказано, что вы обязательно должны быть экспертом? парировал замдиректора. - Не могли работать в прежней должности, так пошли бы в дворники или в разнорабочие. Это, милый мой, ваши трудности..."

А в ГУВД, куда Тизенгауз пришел за своим имуществом, его еще больше озадачили, дав понять, что рано он радуется: возврат изъятых при обысках вещей - дело не простое и решается по усмотрению большого начальства.

Когда Тизенгауз в душевном смятении излагал все это Вороновскому, в его глазах отражалось чувство неловкости. К вечеру напросившись в Комарово, он никак не предполагал, что Вороновский, накануне вернувшийся из Москвы, выезжает обратно, чтобы из аэропорта Шереметьево вылететь за границу. Тем не менее Вороновский уделил ему время, только разговор получился скомканным начался в спальне, где Виктор Александрович паковался в дорогу, а продолжился в столовой, за легким ужином.