- Сергей Константинович... - с мольбой в голосе протянула Анна и закусила губу ровными мелкими зубами.

- Короче, что вы хотите от меня? - Анна беспомощно всхлипнула.

- Говорите, я слушаю.

- Сергей Константинович, поверьте, я презираю Марка, ненавижу всеми фибрами моей души. Но есть Боря, которого он потянул за собой. Папа слег, мама мечется, рвет на себе волосы, а я - в полной растерянности. Подскажите, что нам делать?

- Смешной вопрос! Обратитесь к хорошему адвокату. Быть может, это в какой-то мере облегчит участь Бориса, хотя я лично в этом сомневаюсь. Состав преступления очевиден, они во всем признались, а то обстоятельство, что Марк выступал закоперщиком, уравновешивается активностью Бориса в тот момент, когда они избивали жертву. Насколько я понял со слов следователя, бил-то в основном не Марк, а Борис. Так?

- Это меня особенно тревожит. Я ходила к Колокольникову, но он отказался говорить со мной, выставил за дверь. Пышет злобой, как вулкан... - Анна не глядя потушила окурок, обожгла палец и отдернула руку. Сергей усмехнулся. Он очень хорошо понимал Колокольникова, который, без сомнения, поимел на этой истории не только синяки с шишками, но и крупнейшие неприятности со стороны тех власть имущих, кого регулярно подкармливал. Уж они-то, надо думать, вытянули его из пасти УБХСС отнюдь не задаром и вдобавок открытым текстом сказали, какая он мразь.

Анна облизала обожженный палец и заговорила снова:

- Мне зачитали его показания. Он изо всех сил давит на Алексеева, принуждает квалифицировать действия моих братьев по статье 109-й, а не по 112-й. Понимаете, о чем я?

- Интересно, - отозвался Сергей, не ожидавший услышать от Анны что-то по-настоящему существенное.

- Упирая на мучительный характер истязаний, которым его подвергли, Колокольников пытается обзавестись справкой из районной поликлиники, что побои вызвали длительный нервный стресс с адаптационным синдромом. - Анна подула на палец. - Тогда все пропало: по 109-й братьям дадут пять лет.

- Откуда вы знаете про поликлинику?

- От врачей-невропатологов. - Она и в поликлинике успела побывать, догадался Сергей. Да, хватка у дамочки бульдожья, это факт.

- Что говорить, положение сложное. Но при чем тут я, Анна Наумовна? Врачи ведь мне не подвластны, а следователи - тем более, - мягко сказал Сергей.

- Сергей Константинович, я же не дурочка с переулочка. - Анна заговорила тверже. - Если вы захотите, если поставите себя выше обиды на Марка, то вместо 109-й статьи в обвинительном заключении будет 112-я и мои братья не попадут в колонию. Вас уважают, ценят, вам не откажут.

- Вы считаете так, а я иначе. Останемся каждый при своем мнении. - Сергей поднялся, давая понять, что разговор окончен.

У Анны затряслись губы. Дважды она шумно всхлипнула, пытаясь сдержаться, и разразилась рыданиями. Сергей приблизился к ней и опустил руку на ее плечо.

- Анна Наумовна, не стоит плакать. Слезами горю не поможешь.

- Неужели никто... совсем никто... не проявит сочувствия? - сквозь слезы причитала она, не поднимая головы. - Я же одна... одна бьюсь башкой об стену!..

- Анна Наумовна, успокойтесь. Может быть, дать вам стакан воды?

Анна грудью прижалась к его ногам, подняла мокрое от слез, с расплывшейся тушью лицо и снизу, по-собачьи, заглянула ему в глаза.

- Хотите попить? - повторил свой вопрос Сергей, машинально поглаживая ее по плечу.

Не сводя глаз с Сергея, Анна опустила вниз молнию на его брюках...

Позднее, когда они, взмокшие от пота, голышом лежали на диване, Сергей ощущал гулкие удары своего сердца, все еще не восстановившего ритм, а в ушах эхом звучали те нечеловеческие вопли, которые исторгались Анной при каждом приближении оргазма. Жуткое дело! Мороз по коже! Однажды, в кромешной тьме выезжая из ворот конторы, он здесь же, во дворе, ненароком переехал кошку, так эта кошка завопила точь-в-точь так же. Дикие вопли Анны настолько распалили и до такой степени одурманили его, что он, быть может впервые в жизни, начисто утратил всякую ориентировку во времени и в пространстве. "Я же, выходит, раньше много чего не понимал, - мысленно заключил Сергей. - А теперь, черт побери, Аня просто-напросто открыла мне глаза... Фантастическая женщина, только кричит слишком громко, точно ее сжигают на костре. Хорошо хоть Петрович глуховат, а то бы, в припадке служебного рвения, свободно мог вызвать ко мне в кабинет "неотложку".

- Как ты, девочка? - спросил он с теплом в голосе и благодарно поцеловал ей указательный палец с побелевшим волдырем. - Может быть, хочешь помыться? Там, в углу, дверь, ведущая прямо в предбанник.

- Потом, Сержик, потом... - Анна приподнялась и провела кончиком языка по его груди. - Сейчас я хочу тебя!..

Надо заметить, что Сергей заблуждался, преувеличивая глухоту сторожа. Потягивая теплое жигулевское пиво из горлышка бутылки, Петрович трепетно вслушивался в доносившиеся из-за перегородки крики, с азартом стучал ороговевшим ребром ладони по столу, отчего разбросанные там и сям костяшки домино подпрыгивали, и тихо приговаривал:

- Так ее, лядашшую!.. Во, доштал, видать, до шамого ейного донышка!.. Молодцом! Не подкачал наш Конштантиныч, не пошрамил родного коллектива... Шыжнова доштал, едрена вошь!.. Во шалаба, эвон как ее ражбирает!..

Сопереживания Петровича носили, скажем так, невинный, вполне товарищеский характер, поскольку сам он завязал с сексом пять с лишком лет назад, аккурат в день погребения Брежнева. Тогда Петрович, за ночь приняв на грудь поллитровку от щедрот Давида Израилевича Шапиро, утречком, после смены, подвалился под бочок к своей старухе, а та спросонок не сообразила, что от нее хотят, и, лягаясь, сбросила его на пол. С годами старуха испортилась, стала ужас какой вредной и до того ревнивой, что от греха прятала в сундук новейшие пластмассовые челюсти Петровича. Он терпел, терпел, а в тот раз в сердцах послал ее к растакой-то матери, и с той поры - как отрезало.

Бередить душу мыслями о зловредной старухе Петровичу не хотелось, поэтому под аккомпанемент несмолкавших криков он вспоминал, как в зиму 1945 года под городом Секешфехерваром, распахнув шинель и повесив на шею солдатский ремень, вплотную сошелся со здоровенной венгерской крестьянкой. Она, помнится, была задастая, сдобная и тоже орала во всю мочь, чего нельзя допускать вблизи от линии фронта. Петрович уговаривал ее так и эдак, даже прикрикнул для острастки, а ей, язви ее в печень, хоть бы хны. Где ж нынче та венгерка? Небось померла? Они, эти венгры, вроде не нашей веры, не православные, но все равно: упокой, Господи, ее грешную душу, не суди строго.

38. "ГОЛУБАЯ" РАПСОДИЯ

Достать финифть для обмена оказалось далеко не так просто, как поначалу считал Тизенгауз. На проспекте Римского-Корсакова, 53, с почтением встретившие его старики-коллекционеры многословно поведали, что спрос на ростовскую эмаль сильно превысил предложение, а то, что попадается на глаза в виде единичных экземпляров, как рожь на корню скупает с недавних пор зачастивший сюда новичок из молодых, денежный, видно, туз, коль скоро не стоит за ценой, гоняясь исключительно за качеством. Не внушала оптимизма и ситуация на толкучке у Елагина моста: знакомый перекупщик, чья кличка выпала из памяти Андрея Святославовича и лишь смутно ассоциировалась с детской игрой в крестики-нолики, доверительно шепнул, что дело труба: ребятишки с рынка все как один сбрасывают эмальки вороватому мужику в обливной дубленке, с настолько тугой мошной, что хоть стой, хоть падай.

Тизенгауз лучше или хуже знал крупных собирателей ростовской финифти, потому что все они периодически обращались к нему за консультацией, однако извлечь из этих знакомств конкретную пользу, увы, не сумел: двое сухо сказали, что ничем не могут помочь, а третий, наиболее обязательный и особенно дороживший приязнью Андрея Святославовича, хирург-ортопед профессор Крестовоздвиженский, находился, как назло, в длительной командировке в Великобритании, откуда его ждали не ранее середины апреля.