– Для меня никакой.

– Ты еще маленькая. Еще цыпленок.

– А ты, выходит, курица?

– Не курица, а «Жар-птица». Как же вульгарно в твоих устах звучит это слово: «проститутка». Ну, какая же я проститутка? Подрастешь, поймешь, что любовь – это ничто иное, как желание и умение обольстить нужного тебе человека. Инструмент для достижения поставленной цели, и более ничего. Если хочешь в этом убедиться, я могу предоставить тебе такую возможность. Преподать тебе урок. На твоих глазах, в твоем присутствии соблазню твоего недоступного Дмитрия. Конечно, не для того, чтобы уводить от тебя, а просто покажу, как это делается.

– У тебя ничего не получится, – сказала Тамарка, – ничего не выйдет.

– Давай, посмотрим, ты ничего не теряешь. Я хочу твою жизнь только улучшить, ухудшить ее ты и сама мне не позволишь. Договор простой и безобидный: если у меня получится, в этом случае ты перестаешь называть меня проституткой и начинаешь прислушиваться к моим советам. Договорились?

– А не получится?

– Подарю тебе новую машину свою и все права на нее. Давай, наряжайся. Устроим заговор, приготовим засаду.

Тамарка разоблачилась и нарядилась в предоставленное ей шикарное платье. Затем пошла в ГИТИС и попросилась в кафе.

Когда мы вошли с ней в кафе, то обнаружили, что все столики заняты. Был один столик, за которым имелись свободные места, но за ним сидела не кто-нибудь, а сама Бландина. Обознаться я не мог, ибо видел ее неоднократно и в жизни и на фотографиях и на видеокассетах, такое совпадение не слишком удивило меня, но показалось странным, она жила отсюда в двух шагах и вполне могла зайти перекусить. Меня она не знала, а с Тамаркой, к моему удивлению, она оказалась знакома.

– Тамара, иди сюда, – крикнула ей Бландина. – У меня тут с подругами деловая встреча, но до их прихода можно будет посидеть, потрещать…

– Я не одна.

– Ну, не одна, так не одна. Всем места хватит. Моя фамилия Мещенс, – говорила Бландина, приветливо на меня глядя, – друзья зовут Белым ландышем.

– Дмитрий Крестников, – представился я.

Великий был соблазн сказать о том, что я ее знаю, что я дружу с Леонидом, но я сдержался и об этом умолчал.

Тамаре я взял оладьи со сметаной и чашечку кофе, себе стакан чая. Бландина не ела, не пила, ждала своих подруг и поэтому, пока мы ели-кушали, взялась нас развлекать. Не помню с чего начала, запомнил с того момента, как переключилась она на описание своего отдыха не то в Закарпатье, не то в Прибалтике. Причем, во время рассказа она в упор и очень ласково смотрела на меня:

– Был праздник, какое-то народное гулянье в лесу, – говорила Бландина. – Жгли костры до неба, пели песни, плясали вокруг костров. Какой-то молодой мужчина, из местных, ходил рядом, рассказывал все эти народные поверья, разъяснял смысл того, что происходило. Так получилось, что мы с ним гуляли вдвоем, забрели в самую чащу. Все ходили, бродили по высокой траве, разговаривали. И до утра бы так ходили, он даже что-то говорил, в том смысле, что в такую ночь спать нельзя, на поверья опираясь, опять же. Но тут пошел вдруг сильный дождь, не дождь, а просто какой-то тропический ливень, и нам ничего не оставалось, как только забраться в чужой сарай. Не то, чтобы совсем в чужой, заборов там вокруг никаких не было, похож был на ничейный. В сарае этом мы нащупали лестницу и по ней забрались на сеновал. На сеновале было покрывало, какие-то тряпки. Кто-то, наверное, там до нас ночевал. Мы сняли с себя мокрую одежду и, обнявшись, уснули. Так промокли, так устали, что было уже ни до чего. Только друг друга согрели, так сразу же в мир грез и провалились. Утром меня разбудило солнце, которое проглядывало через прорехи в соломенной крыше и светило прямо на нас. Проснулась я от солнца и какого-то ласкового щебета. Я сначала решила, что это в моем воображении райские птицы поют, но тут уже явственно расслышала смех и чье-то фырканье. Я осмотрелась. Оказывается, внизу, за специальной загородкой стояла лошадь. Мне с сеновала видна была лишь ее шея и голова. Лошадь была серая, а над глазами был смешной чубчик. И этой лошадке, стоявшей за загородкой, мальчик и девочка зачем-то подавали цветы. Конечно, траву. А не цветы, но они ее рвали на лугу, и в этой траве полевых цветов было больше, чем самой зелени. Дети переговаривались на незнакомом для меня языке, были они светловолосые, и у каждого красовался на голове веночек. У мальчика из васильков, а у девочки из ромашек. Лошадка не привередничала, ела их цветы с удовольствием, ворочала челюстями, чмокала губами, фыркала, а цветы торчали из ее рта в разные стороны. А у детей в вытянутых руках были новые готовые охапки. Они терпеливо ждали, пока лошадь прожует, чтобы дать ей новую порцию. При этом о чем-то тихо говорили, смеясь. И такой на них падал свет, такие ложились тени, что казались они пришельцами из какого-то неведомого прекрасного мира, из блаженного райского сна, который мне в раннем детстве снился и о котором, пока не выросла, всегда помнила. Тут подумала я о том, сколько время? Конечно, был уже не ранний час. Солнце светило, дети успели не только проснуться, но и венки себе сплести, а может, нашли вчерашние, с праздника? Да и лошадке травы уже набрали, а я все это время спала. Спала и проспала что-то настоящее, главное, то, ради чего стоит жить, то, что приносит счастье. И так мне стало грустно, так стало стыдно, что я тихонечко оделась, спустилась с сеновала и ушла. Не стала будить своего вчерашнего спутника. Вчерашнее пусть остается во вчера. Дети к тому времени убежали, и, если бы не гора полевых цветов и не лошадка, мирно их пережевывающая, то я бы сочла, что их и не было, что они мне просто приснились. Скорее всего, они услышали, что на сеновале кто-то есть и убежали. Возможно, хозяин лошадки не разрешал им подходить к ней близко, ругался. А может, им это занятие просто надоело, и они побежали смотреть на то, как отражается солнце в ручье, слушать кукушку или песнь жаворонка. Как-то не хотелось даже думать о том. что рядом с такой невинной красотой могло и даже должно было произойти грехопадение. Хотелось думать о другом. О светлом, свежем, душистом утре, о ярком солнце, которое, не спрашивая на то разрешение, лезло в глаза и заставляло улыбаться. Хотелось думать о светловолосых детях, знающих секрет радости, о серой лошадке со смешным чубчиком. Почему, думала я, это все так от меня далеко, так недоступно? Душа моя тянется к чистоте, тянется к светлому, но на пути стоит стена, которую не пробить, не обойти. И в том ли смысл жизни, простите, чтобы только спать с мужчинами, видеть, как они получают удовольствие и от этого быть гордой? Нет, не в том. Смысл жизни, думала я, а теперь это знаю точно, заключен в том, чтобы видеть солнце, видеть землю, видеть природу, которая тебя окружает, то есть, я хочу сказать, что надо научиться жить вместе с ней, жить в ней, жить и ощущать себя, как бы в утробе у родной матери. Жить, зная, что она тебя любит, лелеет, всегда защитит и спасет. Я шла босиком по лесной лужайке, дышала полной грудью и вспоминала свое детство. Детство-то у меня тоже было золотое, а юность…

– Красиво! – восхищенно сказала Тамарка. – Второй раз слушаю этот рассказ и детей и лошадку, как живых, перед глазами вижу. Ведь это ты Нинкину историю пересказала?

Бландина и бровью не повела, но я почувствовал, что в ней какие-то процессы происходят. Не подумайте, что живот заурчал или еще чего. Она не то, чтобы занервничала, а как-то внутренне собралась, насторожилась, было заметно, что не рассчитывала на подобный вопрос. Однако, приняв во внимание то восхищение, с которым Тамарка смотрела на нее, она решила не спорить и признаться в плагиате.

– Да, – сказала Бландина, – это мне подруга рассказала, и я так живо ее рассказ восприняла, что, кажется, все это было именно со мной.

Она призналась в пересказе так легко, как будто сама намеревалась нам об этом объявить.

– Что-то я совсем запуталась, – говорила Тамарка с прежней ласковостью в голосе. – Ты с такой любовью об этих детях говорила, историю Нинкину переживаешь, как свою и в то же время гонишь ее делать аборты. А она же ребеночка хочет. Это тебе уже все равно, пробы ставить негде. Сколько ты говоришь, абортов сделала? Десять? Пусть Нина рожает, не кружи ты над ней черным вороном. Не издевайся над ней. Точно легче тебе станет оттого, что она душу живую загубит. Вот тогда ты точно жилы из нее потянешь, кровушку попьешь.