Бландина весело рассмеялась и посмотрела на меня. Она взглядом своим как бы спрашивала: «Вы понимаете хоть что-нибудь из только что услышанного?». Но тут ее пронзительный взгляд дрогнул. Она по моим глазам поняла все, то есть то, что я осведомлен во всех подробностях и о детстве ее золотом и о бурной бесшабашной юности с вечно поднятыми ногами; поняла, что смотрел я видеофильмы с ее участием и слушал аудикассеты. Поняла, что в данной ситуации я ей не союзник, что если и не высказываюсь в такой грубой форме, как Тамарка, то уж, конечно, думаю я так же, как она.

Улыбка сползла с лица Бландины, и она нахмурилась. В глазах ее вспыхнула и заискрилась какая-то нехорошая, гадкая мысль. Она стала пристально, с каким-то даже подозрением смотреть то на меня, то на Тамарку, стараясь найти ответ на мучивший ее вопрос. И совершенно неожиданно, по-моему, неожиданно даже для себя самой, крикнула:

– Ну, попрошайка, если это так, то тебе не жить. Я тебя на мелкие кусочки, как колбасу, нарежу.

Что означало все это, я не знал, да и не пытался узнать, ясно было только одно. Пить чай в этом кафе становилось все интереснее. Далее случилось и вовсе неожиданное. Бландина закричала на Тамарку:

– Ах ты соска, защеканка, мочевой пузырь.

– Точно, – улыбаясь, парировала маленькая бестия. – Именно так тебя и должны были называть, именно мочевым пузырем. Тебе это очень подходит. А то, ишь ты, размечталась, «жар-птица».

Тамарка засмеялась смехом победительницы. Бландина была готова лопнуть от злости, взбешенная, не зная, что предпринять, она потребовала, чтобы Тамарка, немедленно, прямо в кафе, сняла в себя все ее вещи и отдала их ей. Предложение было дикое, нелепое, но Тамарку оно не напугало. Долго не думая, она стала раздеваться. Все мужчины, находящиеся в кафе, против всех правил приличия, забыв о спутницах, да и обо всем на свете, с горящими глазами наблюдали за этим стриптизом. Даже седоусый дядька, стоявший за стойкой, и тот, прекратил обслуживание клиентов и сглатывая слюнки, выпучив глаза, таращился на Тамарку. Хорошо, что я был в пиджаке, я накинул его Тамарке на плечи, и он закрыл наготу. На нас, конечно, поглядывали, но это пустяки.

В моем сопровождении Тамарка дошла до метро Арбатская. Нас не пустили. Мотивировали это тем, что с босыми ногами, по правилам, пускать запрещено. Отправили эти правила читать. И что смешнее всего, мы отправились их читать.

«Правила» – листок бумаги с гербом Москвы – был от хулиганов защищен прозрачным пластиком и винтами намертво прикреплен к стене. В этих правилах, действительно, упоминались босые ноги в графе «запрещается». Какие-то шутники там же приписали синим фломастером: «И без трусов – нельзя».

– Посмотри, все против тебя, – сказал я и ткнул пальцем в эту надпись.

Тамарка посмотрела, ничего не ответила, опустила голову. Делать было нечего, мы пошли к «Смоленской». По дороге попали под дождь, промокли. У Тамарки от дождя слиплись ресницы и остались в таком положении даже после того, как высохли. Она стала похожа на ожившую куклу, у которой ресниц мало, но те, что есть, большие и широкие. Мокрые волосы так же были Тамарке к лицу. А главное, после дождя в ней не осталось ничего наносного и фальшивого, это была прекрасная девчонка, с которой я расстался четыре года назад. Она шла, словно горем убитая и чувствовалось, что стыд сжигает ее за все произошедшее в кафе, за вид свой нелепый и даже не представляла, насколько была хороша и привлекательна в этот момент. Я не переживал из-за того, что она может простудиться. Было жарко, парило. Самому хотелось раздеться. Не нравилось мне то, что шла она по лужам, а там могли быть битые стекла, гнутые ржавые гвозди, да мало ли обо что еще она могла поранить ногу.

Я сказал, чтобы обходила лужи, в которых не видно дна, и Тамарка слушалась. Я проводил ее прямо до квартиры. Она приглашала войти, но оттуда доносилась матерщина, пьяные возгласы, и я отказался. Через несколько минут, одевшись, она вынесла мой пиджак и я ушел.

4

Что же все-таки произошло в кафе, почему Бландина так болезненно отреагировала на то, что Тамарка помешала ей меня окрутить? Попробую прояснить ситуацию. Не зная всей подноготной, я и сам не мог отделаться от того ощущения, что что-то здесь не так, что-то в этой сцене сокрыто посущественнее обычного женского соперничества и оказался прав.

История своими корнями уходила в начало третьего курса, когда мне приснился сон, что я с Бландиной переспал, а Леонид в то время, за моей спиной, совершенно реально сожительствовал с Саломеей, которая на тот момент была мне чуть ли не невестой. И когда Толя передал этот кошмарный мой сон Леониду и он стал меня уговаривать на самом деле сойтись с Бландиной, я ему сказал:

– Да как же так. Ведь она твоя девушка. Я бы так поступить не смог.

– Твоя, моя. Смог, не смог, – покраснев и опустив глаза, бормотал он себе под нос. Безусловно, он чувствовал свою вину и от осознания этой вины родился у него с Бландиной спор насчет меня. Совратит она меня или нет. И та астрономическая сумма, которая была поставлена на кон, говорила о том, что вина эта продолжала лежать тяжким грузом на душе у Леонида. Он сам мне потом признался, что после этого предательства все беды в его жизни и начались. Он считал, что проиграв спор, проиграв деньги, смог бы хоть как-то нравственно реабилитироваться перед самим собой. Сумма спора составляла сто тысяч.

Уложить меня в постель для Бландины не являлось даже задачей, а так, легким развлечением. Она знала, как я был ею увлечен на первом курсе, как втрескался, увидев только лишь со спины, как собирал пластиковые крышечки от плавленого сыра «Виола». И о сне моем она была извещена в подробностях. Но однако же сто тысяч – не шутка и она собралась, подготовилась, заметив меня с Тамаркой, познакомилась с ней, сделала Тамарку своей подругой, своим союзником, обещала ей нарядную будущность. Ей казалось, что и меня и Тамарку она достаточно хорошо изучила, но вдруг споткнулась, осеклась, никак не ожидала, что Тамарка выступит в качестве пятой колонны. Не верила она в любовь, не видела она очевидного, того, что Тамарка любит меня. В этом и была ее главная ошибка. Ей бы за Тамарку взяться отдельно, за меня отдельно. Возможно, по одиночке она б нас и проглотила. Но она решила заглотить нас разом и поперхнулась. Да и как она могла предвидеть Тамаркино предательство, когда подарила ей квартиру, обещала новую машину, кучу шубок, платьев дорогих, которые той и не снились. Когда такую яркую будущность ей обещала. Весь род мужской обещала швырнуть к ее ногам, с расстегнутыми кошельками. А Тамарка в самый ответственный момент ее подвела.

Бландина, конечно, не могла оставить все это без отмщения и наняла отчаянных людей, чтобы те примерно наказали и меня и Тамарку, но эти люди сами явились к ней искалеченными, вернули деньги и передали на словах послание. Суть послания сводилась к тому, что если она еще раз покусится на меня или на Тамарку, то ее положат под каток, укатывающий асфальт. Бландина была понятливая и сразу же успокоилась, оставила мысли о мщении. На путь истинный ее наставил Москалев-старший; оказывается, его люди следили за нами невидимо, оберегали по его указанию. И тот громила, на Киевском вокзале, был одним из его людей.

Оставляя меня в квартире за хозяина, тетка не столько беспокоилась о цветах, как боялась чужих людей, которые займут ее жилплощадь и которых потом с судами не выселишь. В квартире этой я должен был не столько жить, сколько сторожить ее от нежелательного проникновения извне. Я же, так получилось, решил, что веселее будет сторожить квартиру втроем, да к тому же еще и с собакой.

Попробую припомнить, каким порядком кто в моей квартире появился. Начну с собаки, попавшей ко мне самым фантастическим, трагическим, а может быть, и прозаическим образом, кому как покажется.

Это была пожилая, крупная для своей породы, шотландская овчарка. Ее бросили, а я подобрал. Случилось это в метро. Не то, чтобы я был таким уж сердобольным, или жить мне без собаки было скучно, наоборот. Собаки в доме у меня никогда не жили, и заводить их я не намеревался. Сам я лентяй и не то, что за собакой, за собой лишний раз убраться не хочу. Потом собака отнимает уйму драгоценного времени, не говоря уже о материальных издержках. И потом, главная причина, – я их не понимаю, из-за чего, как следствие, боюсь. К тому же у меня на собачью шерсть аллергия, чихаю, если в доме собака, глаза начинают чесаться. И потом, не забывайте, что жил я в чужой квартире, не оформленным, так сказать, на птичьих правах. И вот, несмотря на все вышеперечисленное, я взял чужую взрослую собаку и привел ее в дом. Конечно, я никогда бы не пошел на это. Мало ли сейчас бездомных собак, даже люди бездомные есть, но у этой истории была своя предыстория.