показав пожатием плеч, что не умеет читать, порвав её и бросив на

– 144 –

сцену, вынул из-за пазухи резиновую дубинку, помахал ей в воздухе и

сказал свое слово:

– Демократия, вашу мать, это вам не дозволенность!

Словам милиционера, коммунист, комсомолец и пионер заап-

лодировали.

Зааплодировал и дед, сидевший на первом ряду, а вслед за ним и

блаженный. Подняв руку вверх, как бы прося аплодисменты прекра-

тить, коснувшись указательным пальцем головы, актер, игравший

коммуниста, показал, что думает, как после слов милиционера посту-

пить, и, придумав решение, опустив руку, скомандовал:

– На пра - во!

Четверка повернулась направо, и милиционер оказался в начале

колоны. Все остальные, как бы добровольно отдавали ему свое пер-

венство. Коммунист, замыкавший теперь колонну, все одно продол-

жал командовать:

– Шагом марш!

Все зашагали за милиционером, который подойдя сначала к

одной нищенке, а затем к другой, бил их дубинкой по голове и при-

говаривал:

– Недозволенность, вашу мать. Недозволенность.

После чего вся колонна скрылась в постаменте, закрыв за собой

дверь, а к оставшимся на сцене нищенкам из-за кулис вышел парень с

бутылкой.

На этом месте, театрального действа, клевавший носом Фёдор

погрузился в сон. Проснулся от громкого марша, под который на сце-

ну, один за другим, выходила уже знакомая ему четверка, окружавшая

полукругом парня, продолжавшего находиться на сцене с ополови-

ненной бутылкой в руке.

– Ой, смотрите, – крикнула женщина, игравшая пионера, под-

сказывая товарищам предлог, который они искали, чтобы придрать-

ся, – он пьяный.

Коммунист, комсомолец и милиционер разом, как по команде,

кинулись с кулаками на парня и с ожесточением стали его избивать.

Глухие и хлесткие удары, попеременно доносившиеся со сцены, ис-

ключали всякую имитацию и вызывали оторопь.

– 145 –

Когда же, наконец, прекратив избиение, коллеги по Народному

театру, актера, игравшего парня, утащили за кулисы, женщина, вы-

ступавшая в образе пионера, подняв бутылку, выпавшую из рук не-

счастного, подошла к краю сцены.

– Настоящая! – Попробовав содержимое, глумливо крикнула

она и, показывая на то место, где избивали парня, сказала:

– Видели? И думать забудьте. Мы так сильны, что даже надежд

не питайте!

Она погрозила кулаком, повернулась, и тихо пошла вглубь сце-

ны, где скрылась за сомкнувшимся занавесом, под звуки вновь зазву-

чавшего марша. В зрительном зале включили свет.

Никто, кроме студийцев, даже и не пытался хлопать в ладоши,

да и они, попробовав, стушевались и, перестав этим заниматься, гусь-

ком, как только что ходившая по сцене четверка, пошли за кулисы от-

носить помятый букет.

Занавес по окончании спектакля не открывался, актеры на по-

клон не выходили. Осмотревшись, Фёдор заметил идущих в его на-

правлении Марину и человека, имевшего на шее кашне.

И тут он вспомнил, что уже видел его несколько лет назад. Был

он совсем другим, полным, румяным, широкоплечим. Имел взгляд

победителя и лужёную глотку. Ставил все юбилейные и праздничные

спектакли, в которых Народный театр и студия, наравне с другими

кружками и секциями Дворца Культуры, обязаны были участвовать.

«Да, да. Конечно. Как я мог забыть, – думал Фёдор. – И эта

черная тройка на заднике, она же оттуда. Висела на седьмое ноября,

красный день календаря, и на первое мая, для пущей солидарности

всех трудящихся. Да, тогда он не «Идола» ставил. Да, и будет еще

ставить прежнее. Семьдесят лет на носу, Великой Октябрьской. Такие

Августы не от чего не отказываются».

– Очень рада... – начала Марина, подходя, пустую, высокопар-

ную фразу и тут же, исправившись, сказала просто:

– Знакомьтесь. Фёдор Алексеевич Макеев, будущий великий

писатель. Август Анисимов, автор и постановщик.

Фёдор пожал безвольную руку, поданную автором и постанов-

щиком, и посмотрел на Марину. Марина молчала, опустив глаза.

– Как Вам пиесса? Понравилась? – Спросил Анисимов.

– 146 –

– Понравилась? - Переспросил Фёдор, на ходу соображая, соз-

наться или нет, что спал, и сказал. - Понравилась. Мне всё нравится.

Дополнение к «Понравилась» насторожило Анисимова и он, по-

правляя на шее кашне, решился уточнить. – А, что именно? Замечания

на Ваш взгляд, какие могут быть?

Пропустив первый вопрос, что именно понравилось, Федор ре-

шил, что от второго можно и не уклоняться.

– Уж очень сильно бьют в финале вашего героя, – сказал он Ав-

густу и, мельком кинул второй вопросительный взгляд на Марину, ко-

торый та не поняла или не захотела понять, вынуждая вести беседу с

человеком, общество которого Макееву было неприятно.

– Видите ли, в чём тут дело... – начал Анисимов издалека, внут-

ренне чему-то радуясь. – Этот гимн вначале, в кромешной темноте,

который у всех ассоциируется с подневольным подъёмом на работу, в

беспросветное, морозное зимнее утро, этот мальчик, пионер, грозя-

щий кулаком и уходящий от зрителя медленно и властно, эдакий бу-

дущий наследник трона...

Внутренняя радость настолько забрала Августа, что несколько

мгновений он просто не мог говорить, стоял, с открытым ртом, гля-

дя на Федора. Когда же способность говорить к нему вернулась, он

не стал продолжать о наследнике, а решил оправдать страшную сце-

ну избиения.

– Сергей, тот мальчик, что играл... Ну, вы, собственно, о нём и

спросили. Он профессиональный каскадёр, ушибов не боится, сам

предложил эксперимент, и я, собственно, только после этого решился

пойти на прямую демонстрацию. Ну, чтобы, так сказать, вызвать шок.

Пробить, так сказать, коросту в душах.

Выйдя на улицу и оставшись вдвоем с Мариной, Фёдор спросил

о Ватракшине.

– Сейчас, как раз, должна ему звонить, – сказала Марина. – Вон

автомат, пойдем.

По дороге к телефону-автомату, Фёдор отвечал на житейские

вопросы, касающиеся его сестры и Степана.

– Они что, жених и невеста? – Лукаво прищурив один глаз,

спросила Марина.

– 147 –

– Какая невеста, ты же с ним не разведена? Хотя не знаю, - отве-

тил Фёдор, открывая Марине дверцу телефона-автомата. - А ты всё

еще его любишь?

– Нет. Уже нет. Спрашиваю из человеческого любопытства. Ин-

тересно же знать, знакомые люди.

Марина отвечала на вопрос, краснея, она не ожидала от Федора

такого любопытства. Федор, заметив это, извинился, чем только под-

лил масла в огонь.

– За что извинить? Ты что? – Говорила Марина, становясь пун-

цовой, впадая в истерику. - Издеваешься? Ты, Федя, странный ка-

кой-то, я на таких не обижаюсь. На тебя лето, наверное, дурно дейст-

вует. Жару плохо переносишь, так иди в тенёк. Охладись, глядишь

отпустит.

Она говорила и задыхалась, как Август Анисимов, но в отличие

от автора пьесы была актрисой и умела менять состояние, то есть,

владела собой.

Она легко из истерики вышла, и, подумав, совсем другим то-

ном, сказала:

– Да, я его люблю. И не твоего ума это дело!

Успокоившись окончательно, после того, как нашла в себе силу

сказать правду, Марина, опустив глаза, как бы прося прощение за то,

что накричала, шепотом добавила:

– Настоящее чувство, Федя, не умирает и не забывается.

Подняв глаза и снова обретя независимость во взгляде, надев на