Анну я на твою кровать положила, в комнате, отведённой для тебя.

Глаза у неё совсем закрывались, по-моему, она, уже спит. Правильно

поступила?

– Очень даже правильно. Пусть спит, высыпается. Вы её не го-

ните, пусть у вас поживёт. С утра поеду, встречусь с Мариной, а вы

покормите её, да будьте с ней ласковы.

Имея в своём режиме дневной сон, а так же хорошо выспавшись

в постели Черногуза, Фёдор остаток ночи не спал.

– Дай, что-нибудь почитать, – сказал он собравшемуся ложить-

ся и сонно моргавшему Леденцову.

– А чего я тебе дам? Евангелия у меня нет, – сказал Геннадий,

памятуя о Фединых пристрастиях и слегка иронизируя над ними.

– Давай Достоевского или Гоголя.

– Это Лилька брала в библиотеке и отдала, её книги. Лучше

Ницше почитай или хочешь Зигмунда Фрейда, приобрёл на днях у

спившегося профессора.

– Нет. Этих не надо, – отказался Фёдор. – От этих, во-первых,

сразу же засну, а во-вторых, кошмары приснятся.

– Тогда читай сказки А.С.Пушкина, – насмешливо сказал Леденцов.

– А что, есть? – Оживился Фёдор. – Неси! Я люблю его сказки.

Леденцов, улыбаясь и недоверчиво при этом поглядывая на Фё-

дора, принёс ему книгу сказок.

Не раз всплакнув, за чтением, от переизбытка чувств, Фёдор

встретил рассвет совершенно бодрым.

– 141 –

Часть третья

Пятница. Девятнадцатое июня

Леденцов не хотел брать Федора на участок, но, убедив Генна-

дия, что ему необходимо развеяться и успокоиться после чтения, Ма-

кеев все-таки пошел вместе с ним подметать. Вернувшись, легко по-

завтракали, Федор поехал на встречу с Мариной Письмар, а Леденцов

отправился досыпать.

Подходя к Дворцу Культуры, где назначена была встреча, Фе-

дор прочитал висевшую на доске объявлений афишу:

«Идол», пьеса в двух частях, идёт без перерыва. Автор пьесы и

режиссер – Август Анисимов.

Войдя в здание, и пройдя за кулисы, он нашел там бегающих и

суетящихся людей. Не найдя среди них Марины, Федор спросил о ней

у длинноволосого человека, непонятного пола, одетого в свитер и

брюки. Он, единственный из всех, не бегал, стоял и расправлял кашне

на сухощавой шее. Непонятный человек на вопрос живо откликнулся

и сиплым голосом, одинаково неподходящим обеим полам, сообщил,

что Марина задержится, и любезно предложил Федору скоротать вре-

мя в зрительном зале.

Зал, способный вместить около тысячи, имел от силы пятна-

дцать зрителей. Были две парочки, пришедшие не иначе, как затем,

чтобы в темноте целоваться. Молодая мама с двумя малолетними

детьми, бегавшими с криком и смехом между рядами, бросавшими

друг в друга хлеб, оставшийся от бутерброда. Особнячком сидели

студийцы, пришедшие посмотреть на игру старших товарищей из На-

родного театра, отличавшиеся от остальных зрителей отвратительным

поведением. Принесённый букет цветов, купивший его, из показной

бравады, пинал ногами. Он, судя по всему, стеснялся своего поступка,

покупки цветов, и чувствовал себя неловко в среде подтрунивавших

над ним товарищей.

– 142 –

Глядя на студийцев, Федор поймал себя на мысли, что он, как

старый ворчун, подумал сейчас о том, что в его время студийцы были

другими, были такими, какими надо, и что теперешние в сравнении с

теми много проигрывают.

На первом ряду сидел дед в соломенной шляпе, лузгал семечки,

а шелуху сплевывал на пол, прямо перед собой. С ним рядом, почти

по соседству, сидел блаженный, из тех, которых в народе попросту

называют дурачками. Этот блаженный беспрерывно вскакивал и

смотрел назад, куда-то вдаль, как это делают в кинотеатрах, беспоко-

ясь, отчего вовремя не начинается фильм, а заодно своим вставанием,

как бы сигнализируя киномеханику, что время вышло и пора начи-

нать. Он думал, что будут показывать кино. Поведение его, по край-

ней мере, выдавало в нем это настроение. Был он неплохо одет, но

скверно подстрижен. Казалось, хулиганы, над ним посмеялись, выхва-

тив ножницами из шевелюры целые клоки волос. К своему счастью,

он мало замечал беспорядок, царивший на его голове, а так же чужие

насмешки.

Присоединившись к зрителям, Федор стал дожидаться начала

действа.

Свет в зале внезапно погас и в кромешной темноте, громко за-

звучала музыка. Это был гимн Советского Союза. Медленно, дав зри-

телю вдоволь посидеть в темноте, лопнув, стал расползаться занавес.

И тут же, нарушая, а временами полностью заглушая для Федора

стройную мелодию гимна, из зала стал разноситься гомерический хо-

хот. Смеялся один из кавалеров, пришедший целоваться в темноте,

сидевший через ряд прямо за Федором. Смеялся он над дедом, тем,

что грыз семечки, который был уже без шляпы и не сидел, а стоял по

стойке смирно, смеялся над блаженным, который глядя на деда, тоже

встал по стойке смирно и приложил к выстриженной клоками голове

руку так, как это делают военные, отдавая честь, при наличии голов-

ного убора на голове. Смех продолжался недолго, в конце концов,

утих, а стоявшие по стойке смирно стояли до тех пор, пока звуки гим-

на не прервались. Как только услышали тишину, сначала дед, а на не-

го глядя, и блаженный, сели и стали смотреть на сцену.

На сцене, после того как занавес открылся, зритель увидел две

стены облицованные кафелем, отделённые большим пространством

– 143 –

по центру, двух женщин в лохмотья, сидящих под ними, и большой

постамент, в форме сельского сортира с окошком в форме сердца, на

котором стоял гипсовый Ленин. Постамент был в глубине сцены,

практически сразу за ним шёл багровый задник, на котором красова-

лись в профиль Маркс, Энгельс и Ленин.

Заиграл торжественный марш. Из постамента через дверцу с

вырезанным сердцем вышли один за другим четверо, причем у двух

первых, одетых в одинаковые костюмы были таблички на шее. Сле-

дом шёл пионер, наряженный в пилотку, рубашку, галстук и шорты, а

замыкал колону актер в форме милиционера. Все они, шагая колонной

и в ногу, прошлись по сцене и, остановившись на её краю, не повора-

чиваясь, продолжали маршировать на месте.

– Стой, ать-два! – Скомандовал первый. – На пра - во!

Четвёрка повернулась лицом к залу, и марш оборвался и исчез

так же внезапно, как гимн. Теперь, когда актёры стояли лицом к залу,

зритель мог прочесть, что было на табличках. У первого было написа-

но «КПСС», у второго «ВЛКСМ».

– Что такие хмурые? – Спросил актер с табличкой, на которой

было написано «КПСС» у зрителей, но как бы у нищенок, присутст-

вовавших на сцене. - Молчите? Это хорошо. Мы любим молчаливых!

Достав из кармана конституцию, он стал делать вид, что читает

её и, передав конституцию актеру, у которого на табличке было напи-

сано «ВЛКСМ», огласил то, что якобы вычитал:

– Народ и партия едины, народ для партии – скотина!

Комсомолец, не удосужившись даже заглянуть в конституцию,

передав её пионеру, сказал следующее:

– Комсомол – любимое детище партии! - И приставив руку к

губам, как бы говоря по секрету, так же громко добавил, – ласковое

дитя двух маток сосет.

Пионер, которого на сцене играла мясистая женщина с тол-

стыми ляжками, не читая, передав конституцию милиционеру, про-

кричала в зал:

– Если комсомол любимое детище, то пионерия, надо вам знать,

излюбленная игрушка партии.

Актер, игравший милиционера, покрутив конституцию в руках и