ся первоцвет, одарённая броской привлекательностью.

Остановившись прямо перед прощающимися, она стала громко

смеяться и хлопать в ладоши, стараясь привлечь к себе внимание. По-

смотрев на добивающуюся внимания и догадавшись о мотивах такого

её поведения, Милена нервным голосом сказала:

– Познакомься, Степан, моя двоюродная сестра Лариса.

–Не Лариса, а Лара, – капризно поправила Милену сестра, и,

картинно улыбнувшись, сказала. – Очень приятно познакомиться.

Бесстыдно уставясь на Степана, пожирая его глазами, Лариса

стала рассказывать о себе.

– Я этажом выше живу, а сейчас к другу с ночёвкой еду.

– Не рано ли с ночёвками? – Попробовала пристыдить сестру

Милена.

– Не рано, – бойко ответила Лариса, не отрывая глаз от Степана,

и тут же предложила свои услуги. – Хотите, подвезу? Вы ведь домой,

а я на машине.

– Да. То есть, нет. Спасибо. Действительно еду домой, но вот

только подвозить не надо. Как-нибудь доберусь, – запротивился

Степан.

– Почему? Я с радостью. У меня машина хорошая, – упрашива-

ла Лариса.

Решив, что уважительной причины для отказа не придумать,

Степан согласился и мельком, в качестве прощания, взглянув ещё раз

на Милену, стал спускаться по лестнице.

– 176 –

Идущая за ним следом Лариса, повернувшись к сестре, показала

язык. Милена, нахмурив брови, погрозила пальцем. Кончилось всё это

тем, что Лариса рассмеялась. Погружённый в свои мысли Степан, её

смеха не услышал.

Москва спала. В тихом дворике листья шептались о том, как

сладок ночной воздух. Бродячий пёс, войдя во двор и увидев кошку,

ничего не смог придумать лучше, как взять да и погнаться за ней.

Кошка, убегая от преследователя, спряталась под машину, стоявшую

у подъезда, а затем, улучив момент, перебежала в кусты, где и скры-

лась. Пёс же, упустив из виду последний её манёвр, долго ещё бегал

вокруг автомобиля. Но, вспомнив о неотложных собачьих делах, чих-

нул, и тоже исчез.

Машина, стоявшая у подъезда, под которой скрывалась кошка, и

вокруг которой бегал пёс, принадлежала Ларисе, а двор, дом и сам

подъезд, у которого стояла машина, Степану. Они всё ещё сидели в

машине. Лариса курила тонкие длинные сигареты и без умолку гово-

рила, временами поглядывая на свою не по годам развитую, выпи-

равшую из майки грудь, удивляясь, что собеседник её не замечает. А

тот, к кому были обращены эти страстные речи, был погружён в глу-

бокое раздумье.

«Какая странная штука жизнь, – думал Степан. – Милена гор-

дится тем, что до зрелых лет сохранила девственность, сестра её тем,

что с измальства потеряла. Все чем-нибудь, да горды. А, как было бы

хорошо, когда бы стыдились. Были бы хороши. А может, и не были

бы хороши. Так хоть счастливы в своей гордости до поры до времени.

Широка жизнь, дорог много, а как свою отыскать? Будешь всю жизнь

плутать, мучиться, так и не сыщешь».

Степан вспомнил слепого, жившего в их дворе, и его карманные

часы без стекла. Когда тому нужно было узнать время, а человек он

был ужасно занятой, ему зачем-то постоянно нужно было знать время,

он брал в руки часы, открывал крышку, и поглаживая пальцами

стрелки, на ощупь определяя, который час.

«И жил счастливо, все во дворе ему завидовали. Ездил в биб-

лиотеку для слепых, читал толстенные книги. Знал наизусть Онегина,

умел свистеть соловьём, водил к себе красивых женщин. И почему он,

слепой, мог быть счастливым, а я не могу? Я всю жизнь торопился,

– 177 –

старался успеть, а получилось так, что всё равно опоздал. Опоздал в

чём-то главном, вроде всегда и во всём был первым, а всё равно опо-

здал. Вон Фёдор, и не спешил, и не торопился, а успел. И на заводе

работал, откуда, казалось бы, и вырваться нельзя (завод в понимании

Степана был равен тюрьме строгого режима) а он вот ушёл. Сумел

писать, покой душевный обрёл и образ свой. И не только я, всякий,

кто посмотрит, увидит, что не ломается, не притворяется человек, не

заботится тем, что бы морочить других и себя. Живёт себе, именно

живёт, спокоен и даже счастлив. Какая-то тихая радость поселилась в

нём. Почему не во мне? Нет, пусть и в нём, но пусть и во мне тоже.

Ан, нет. А почему?».

Очнувшись от дум, Степан понял, что всё ещё находится в сало-

не автомобиля. Незаметно посмотрев на часы, высчитал, что с тех пор,

как въехали во двор и остановились, прошло около часа. Вспомнил,

как всё это время Лариса неустанно что-то ему говорила, с явно вы-

раженной целью обольстить. Он поморщился. Придя окончательно в

себя, услышал мелодию, что прежде маячила еле уловимо, соперничая

с обольстительными речами. Это была лёгкая, лирическая музыка,

смешанная с чувственным французским шёпотом и таким же фран-

цузским прерывистым дыханием, грубо обозначающим любовную

страсть. Шёпот временами заглушался гавайской гитарой, а времена-

ми, оттесняя гитару на второй план, шёпот снова брал своё. Эта музы-

ка была заведена всё для тех же, особо нескрываемых целей. Посмот-

рев на Ларису, сидевшую почти вплотную, на огонёк её сигареты,

Степан подумал: «Почему я не ухожу? Неужели боюсь?». Лариса тем

временем, почувствовав оживление происшедшее с собеседником, как

боец перед атакой, затянувшись два раза подряд, затушила сигарету и,

выпуская дым из носа и рта, повела свою длинную речь к финалу.

– Я бы массаж сделала, кофе заварила, петушком бы ходил, – го-

ворила она и вдруг, повысив голос, спросила. – Любишь по-турецки?

– Кофе? Нет. Я чай люблю, – ответил Степан, соображая на ходу.

Обрадовавшись, что с ней заговорили, Лариса чуть было не за-

пела от радости. Перестав ходить вокруг да около и решив, что уже

начались те самые, высокие отношения, в которых всякие обходные

пути только вредят, заговорила открыто:

– 178 –

– И долго мы будем здесь томится? Давно бы уже заварила тебе

твой чай. Такой, знаешь, крепкий-крепкий, что весь сон сразу уйдёт!

Сказав последние слова, она лукаво прищурила глазки и улыб-

нулась так же картинно, как при знакомстве. Что, по её мнению,

должно было окончательно очаровать молчуна. Степану стало невы-

носимо противно.

– Спасибо. Прости. Задержал, – кидал он слова, как кирпичи,

выходя из машины. – Жених твой, должно быть, заждался.

Лариса замолчала и, по-детски надув губы, глядя в спину ухо-

дящему, стала разбираться в том, что было сказано не так и от чего

получился прокол.

Войдя к себе в квартиру, Степан не стал зажигать свет. Пройдя

на кухню, посмотрел в окно. Машина стояла у подъезда.

– Припрётся. Придумает предлог и позвонит, – сделал вывод он

из увиденного.

Из неплотно закрытого крана громко капала вода. Подойдя к ра-

ковине, он завернул кран. Постоял с минуту в раздумье, а затем от-

крыл холодную воду, склонился, и, подставив под струю ладонь, стал

пить с руки. Вдруг ему показалось, что у входной двери послышались

чьи-то шаги. Поспешно завернув кран, он прошёл в коридор и, по-

дойдя к двери, прислушался. За дверью было тихо.

– Не кстати-то как, – сказал он вслух и прошёл в большую

комнату.

Большая комната по праву называлась большой. Длина, ширина,

высота – всё отвечало данному статусу. Обстановка в ней была ари-

стократическая с уклоном в аскетизм. Кроме стола, растянувшегося во

всю длину комнаты и двух дюжин стульев с высокими резными спин-

ками, его окружавшими, в ней ничего не было. И стол, и стулья при