Валентин, работавший теперь грузчиком в продуктовом и хо-
дивший повсюду в синем промасленном халате, был толстым и суту-
лым. Этот Валентин совсем ещё недавно был милиционером, но ми-
лиционер из него был никудышный. Он стеснялся своей формы, до
ужаса боялся хулиганов. Пашка видел однажды, как он ехал в одном
автобусе с хулиганами, те ругались, курили, обижали пассажиров.
Пассажиры вопросительно смотрели на Валентина, а тот, бедный, не
знал, куда б ему спрятаться. Съёжился, забился в уголок, отвернулся и
делал вид, что смотрит в окно. Жалкое было зрелище.
То ли дело участковый Шафтин, тот и без формы ходил мили-
ционером, и голосил почём зря. Когда мужики во дворе заигрывались
в домино, мешали людям спать, он выходил и командовал: «Конец иг-
ре». И его все слушались, а выйди Валентин и скажи так, все бы толь-
ко рассмеялись.
Хорошо, что в милиции Валентин работал недолго и оттуда по-
шёл прямо в грузчики. Изменился человек, как заново народился, что
значит, не играть чужую роль. Стал твёрдо шагать, громко говорить, в
каждом жесте стал виден хозяин. Правда, с тех пор, как устроился в ма-
газин, обнаружилось в нём много странностей. Время от времени стал
подпадать под влияние различных увлечений. То, взялся склеивать мо-
дели, а то вдруг заболел идеей физического бессмертия, говорил о ка-
ких-то учителях, пьющих свою мочу так же запросто, как воду из-под
крана, называл мочу «водой жизни», но сам больше водку пил. Ел про-
росшие зёрна, какие-то коренья, на ночь привязывал к ноге проволоку,
– 24 –
а другой конец проволоки к батарее, чтобы старость, накопившаяся в
нём за день, в течение ночи ушла в землю. Очень во всё это верил, но
вера его была не твёрдой. Как с моделями, так и с долгожительством
скоро завязал, стал беспробудно пить и этим утешился.
Отчим, как только пришёл, так сразу же осведомился – не в
обиде ли санитары?
– Они не взяли, Федя предлагал, – ответил Пашка лишь затем,
чтобы тот от него отстал.
Когда санитары впустили всех в комнату, в которой стоял на не-
высокой подставке открытый гроб с телом отца, Полина Петровна, не
сдерживая себя, заплакала навзрыд, за нею следом стала плакать Галя
и некоторые из подошедших к гробу женщин. Было неожиданностью
для Пашки увидеть, что некрасивое лицо грузчика Валентина и благо-
образное лицо дяди Коли Кирькс тоже покрыты слезами. Сам Пашка,
какое-то время боялся смотреть на отца, но, пересилив этот страх, за-
ставил себя взглянуть. Отец, лежащий в гробу, был непохож на того
отца, которого он видел лежащим на тахте, и дело было не в костюме,
в который отец теперь был наряжен. Выражение лица за этот корот-
кий срок изменилось и стало другим. Лицо имело теперь печать бла-
женства и умиротворённости, а глаза из закрытых превратились в со-
щуренные, приоткрытые. Казалось, что он в щелочки между ресниц
смотрит за всем, что происходит вокруг и, видя Пашку, тихо и ласко-
во ему улыбается. К Пашке подошёл Мирон Христофорыч и спросил,
нужна ли панихида.
– Чего? – Испугался Пашка и попытался от него убежать.
– Говорить что-нибудь надо? – Поймав его за плечо, объяснил
отчим и добавил. – Если хочешь на ту сторону, то обходи через голо-
ву. Никогда не пересекай покойнику его последнюю дорогу. Ну, так
как? Панихида нужна или нет?
– Не нужна, – ответил Пашка, высвобождая плечо.
Мирон Христофорыч понимающе закивал головой, отошёл в
сторону и объявил гражданскую панихиду. Стали один за другим вы-
ходить незнакомые люди и говорить речи.
Один нервный худой гражданин с длинными волосами, которо-
го, как потом оказалось, никто и не знал, говорил хоть и пространно,
– 25 –
но зато так искренне, что даже ушедшие санитары вернулись, чтобы
его послушать.
Заметив санитаров, отчим кинулся к ним, спрашивал, не в обиде
ли? Санитары ответили, что всё в порядке и от червонца, который от-
чим им старался всучить, отказались. За исключением пламенной ре-
чи, произнесённой никому не известным гражданином, речи других
ораторов состояли из пустых и бесцветных фраз, которые и всегда ко-
робят, ну а в настоящий момент казались просто чем-то неприличным
и вызывали в Пашке сильное негодование. Однако на женщин эти
лживые речи действовали иначе, успевшая уже успокоиться Полина
Петровна вдруг снова в голос заплакала.
После панихиды гроб накрыли крышкой, вынесли из помеще-
ния, в котором находились, и внесли в автобус. Часть пришедших села
в этот же крохотный ПАЗик, часть в большой «Львовский», специаль-
но для этого случая выписанный дядей Колей. Многие из пришедших
проститься на кладбище не поехали.
Приехав на кладбище, первым делом купили железный краше-
ный крест, написали на нём фамилию и инициалы, год рождения и год
смерти. Крест со свежими надписями впереди всей процессии с гор-
достью понёс дядя Коля Кирькс. За ним на специальной высокой же-
лезной тележке с колёсами повезли закрытый гроб, а уж за гробом
пошли все те, кто приехал.
Свежие ямы под могилы, очень часто вырытые, мимо которых
они шли, походили на окопы, их было не менее двадцати и могильщи-
ки, молодые краснощёкие парни, всё продолжали их рыть. Распоряди-
тель, стоящий там же, с красной повязкой на рукаве, указал место и
сказал, что можно снять крышку и попрощаться.
Всё напоминало конвейер. К следующей могиле распорядитель
проводил другую процессию, за ними третью, четвёртую, пятую. Ог-
лядывая всех с высоты своего двухметрового роста, он опытным гла-
зом подмечал тех, кто уже простился и парням, копавшим новые мо-
гилы, давал сигнал, известный лишь ему и им, после которого они тут
же бросая рыть, шли закапывать. Мастерства у них было не отнять,
при этом никто не позволял себе никаких неточностей, способных ос-
корбить чувства родственников покойного. Механизм погребения был
совершенен и работал, как часы.
– 26 –
Дядя Коля Кирькс, поставив крест так, чтобы тот мог опереться
на гроб, достал из внутреннего кармана пиджака полоску бумаги с на-
писанной на ней молитвой и положил её на лоб Петру Петровичу.
Стали подходить и по очереди прощаться, целовать через бумажную
ленту покойного в лоб. Последним подошёл дядя Коля Кирькс, достал
из того же внутреннего кармана другую бумажку, которая оказалась
свёртком с песком, развернул его и находившийся в нём песок рассы-
пал по телу покойного в виде креста. После чего и саму бумажку су-
нул в гроб, где-то в ногах, а сам подошёл к изголовью. Склонившись
над другом юности, коснулся его лба троекратно, приложившись по-
очерёдно губами, щекою и лбом. Сделал это со знанием дела, излишне
не торопясь, с внутренним проникновением. После того, как простил-
ся, гроб закрыли, забили гвоздями и опустили в могилу.
Очень быстро, практически в одно мгновение, могильщики за-
сыпали красный сатин землёй, а в образовавшийся холмик воткнули
крест и цветы, длинные стебли которых обрубили лопатой. Пашка не
плакал и, как ему казалось, его вообще никто не замечал. Но, когда,
после ухода могильщиков, он направился к холмику, все разом кину-
лись к нему и аккуратно схватили, видимо опасаясь того, что начнёт-
ся истерика. «Значит, помнят», – подумал он и объяснил схватившим,
что хотел ком глины раскрошить. После объяснения Пашку отпусти-
ли, терпеливо ждали, пока крошил он ком, ну, а потом тихо отвели в