— Кому как! Надо полагать, нашего Арнольку это интересует.

— Вы, случайно, не знаете, куда они переехали?

— Хотите им написать?

— Арнольд не ведет переписки, — вмешалась испанская танцовщица.

— Ошибаетесь, милая Росита! Одно время я вел весьма обширную переписку. Когда был директором кабаре. Мне приходилось, например, заключать договора с артистами, живущими за границей.

Росита зачарованно:

— А со мной вы заключите договор? Напишете мне по этому поводу письмо?

— Разумеется, милая Росита. Но скажите, Йолан, не поселился ли доктор киноведения где–нибудь поблизости?

— Скорее, на другом конце города. На берегу Дуная.

— Понимаю! Понимаю! — Арнольд умолк. И вдруг просиял: — Как это прекрасно задумано, как тонко сделано!

— О чем вы, Арнолька?

А он торжествовал:

— У меня сложилось совершенно ясное впечатление обо всем этом.

— Ясное впечатление? Полно вам!

— Йолан! Вы только послушайте! И все остальные тоже, прошу вас! Это просто нельзя понять иначе. Ведь о чем идет речь? Всей семье наскучил Арнольд из горки! Отцу, матери и в особенности Аги. Он им надоел. Их от него тошнит. Они захотели избавиться от этого типа. Да, но как? Нельзя все–таки просто его выкинуть. И тогда отцу, доктору киноведения, моему старинному другу, пришла мысль. — Арнольд на мгновение задумался. — Да, это определенно была его идея! Переселиться! Обменять квартиру! А в старой забыть Арнольда из горки. Просто забыть. В таком кавардаке все может случиться. Вот каков был план у доктора киноведения. И этот план осуществили. Арнольд из горки, эта жалкая ничтожная кукла, осталась одна в пустой квартире.

Арнольд сделал паузу. Огляделся, ожидая всеобщего одобрения.

Но никто ему не поддакнул.

Сахарница смотрела в пространство перед собой. Охотнее всего она погрузилась бы в утреннюю газету, но утренней газеты у нее не было. Молчала хлебница. Молчали все, кто сидел за утренним столом. Только одна Росита Омлетас рискнула проронить:

— Что ж, возможно…

Йолан Злюка–Пылюка сновала взад и вперед в воздухе. Подлетела к Арнольду:

— Должна вас разочаровать, друг мой.

— Что вы сказали?

— Действительность рисуется несколько иначе. Зачем приукрашивать дело? Арнольда Второго, или, как вы его называете. Арнольда из горки, обитатели дома с улицы Ипар увезли с собой.

— Увезли?! Но по дороге потеряли! Такая жалкая, незаметная, ничтожная кукла легко могла выпасть.

— Но не выпала. Не потерялась по дороге. Ваша маленькая приятельница заботливо оберегала Арнольда Второго. Ни на минуту с ним не расставалась.

— Не расставалась ни на минуту? Вы говорите, ни на минуту?

— В машине она усадила его рядом с собой. Они прибыли в новую квартиру вместе.

Арнольд сделал протестующий жест:

— Не продолжайте!

Йолан описала над Арнольдом круг. Словно набрасывала на него невидимое лассо.

— А продолжать–то и нечего!

И она вылетела в окно.

За столом все стихло.

Чашки и блюдца медленно взлетели на поднос, покидая стол. И тут вскочила Чиму:

— Когда мы переезжаем?

Мать испуганно вздрогнула:

— Ты что говоришь? Зачем нам переезжать?

— Не думаете же вы с папой навсегда остаться здесь? Или вы собираетесь тут заплесневеть?

— Мы с папой вовсе не собираемся заплесневеть. Мы считаем, что этот маленький дом с садом…

Но Чиму ее не слушала. Погрузившись в мечты, она улыбалась.

— Знаешь что? Мы переселимся на мельницу!

Отца встретила перевернутая вверх дном квартира.

У стен — скатанные ковры. Посреди комнаты — смятая оберточная бумага. Стулья опрокинуты и поставлены на стол. Там же стоит чемодан. Из него торчат рукава рубашек. А на полу книги… Разбросанные в беспорядке книги.

Пораженный отец остановился в дверях. Он шевельнуться не мог.

— Мы переселяемся, если хочешь знать.

Мать стояла в вылинявшем синем халате, с маленькими коробками в руках. На коробках лежала одна разорванная женская туфля, вторая была давно потеряна.

— Чиму надоела наша квартира. Она всем сыта по горло.

— Да, но как ты…

Отец нерешительно шагнул. Казалось, он не понимает, куда попал.

— Как я разрешила? — резко, нервно рассмеялась мать. — Чиму вдруг набросилась на ковры, вывернула ящики. И вообще…

Она указала в сторону дивана.

На диване прыгала Чиму. В одной руке у нее была колодка для обуви. Девочка сердито потрясала ею, будто колотя по чьей–то голове. В другой руке она держала останки соломенной шляпы, которую в пылу сборов она собралась нацепить на голову.

— Мы переезжаем! Переселяемся!

Мать бросила на нее из–за коробок безумный взгляд.

Отец направился к дивану. Обо что–то споткнулся. О коробку? О ботинок? Или о книгу?

Где–то вдалеке мелькнули лохмотья женской шляпы. Стукнула колодка. Это Чиму выстрелила себя в воздух. Врезалась в потолок. Пробила его. Взорвала крышу, взорвала небосвод.

Отец остановился возле Чиму. Он утомился на пути к ней. Заметил свою домашнюю куртку. Куртку с беспомощно распростертыми руками, опрокинутую на диван. Ее выдернули откуда–то, затолкали сюда, а теперь она шевельнуться не может. Похоже, сам отец лежит там.

Или это он валяется на лестничной клетке, на серых ступенях лестницы? Неподвижно, с распростертыми руками. В наброшенной на плечи старой, потрепанной домашней куртке. Рядом железная кровать с перевернутыми матрацами. Почерневшая от дождя садовая скамейка. Выброшенные вещи.

— Переселяемся! Переселяемся! — трещала колодка. — Переезжаем на мельницу!

— На мельницу? — По лицу папы промелькнул какой–то отсвет. Тень улыбки. — На мельницу?

Он повернулся спиной к комнате. Взглядом искал маму.

— Почему бы нам не переселиться на мельницу? На добрую, старую мельницу?

Что этому типу тут нужно? Лицо.

Квартира затихла. Ковры расстелены на полу. Со стола исчез чемодан. Несколько оброненных книг, полотенце… Вот все, что осталось от переселения.

Арнольд смотрел на полотенца.

— Если мы вообще переедем, то переселимся в гостиницу Чиму.

Росита тут же отозвалась:

— Я давно слышу об этой гостинице. — И с легкой насмешкой добавила: — Похоже, вы знаете о ней больше меня. Ведь вы так ею интересуетесь. Ничего не скажешь: польская графиня! Тут дело не шуточное!

— Милая Росита, я абсолютно равнодушен к польской графине. Но мне кое–что известно об отеле, где она живет. На четвертом этаже там обвалился потолок.

— О, вот как?

— Да, однажды вечером Чиму мне жаловалась на это. У нее голова идет кругом от забот. Каменщиков достать совершенно невозможно. Она даже собиралась выписать итальянских сезонных рабочих. Совершенно ясно, что Чиму хочет привести гостиницу в полный порядок к нашему переезду.

— Нашему, Арнольд?

— Мне кажется, дорогая Росита, я очень понятно изложил свою точку зрения.

— Точку зрения! — Танцовщица совсем растрогалась. — У вас есть точка зрения! А ведь точка зрения есть не у каждого, не правда ли? Некоторые спокойно живут без всякой точки зрения. И разумеется, раз ее нет, то и нечего излагать.

Арнольд заметил со снисходительной улыбкой:

— Одним словом, я выразился ясно: без вас в этой гостинице меня пусть не ждут. И, с вашего разрешения, в ресторане заказывать обед буду я. Бульон по–королевски. Или лучше с яйцом? Или просто чистый? — Арнольд оглядел комнату: — Куда все пропали? Удивительная способность исчезать! Чиму, ее отец, мать — устроят кавардак, а потом вдруг их нигде нет!

Немного погодя в комнату заглянул отец. Он с подозрением покосился на Арнольда Паскаля. «Что этому типу здесь нужно? Потрепанный, со впалыми щеками… Как он сюда затесался? И зачем?»

Ночью появилось лицо.

Словно сама луна сползла на оконное стекло. Или по меньшей мере кусочек луны. Белое пятно маячило на стекле. Ни глаз, ни рта, ни носа. Парящее белое лицо–луна. На миг показалось, будто оно проникло сквозь стекло и осветило комнату. Затем стало медленно удаляться в сторону сада. И вдруг снова оказалось на оконном стекле. Но теперь у пятна уже был рот. Больше того! Ничего другого не было, кроме этой злобной расщелины на белом лунном пятне. Насмешливо извивающиеся губы. Они шевелились, что–то произносили. А что именно, не понять. А что именно, не услышать.