— У всех Пророков одна метка, что связывает нас навеки, — сказал архимастер Мир. — Даже когда метка сломана, как у Валанира Окуна, ее не убрать.

Лин была испугана.

— Откуда вы знаете, что метка Валанира Окуна сломана?

Высший мастер слабо улыбнулся.

— Леди Амаристот, подумаете. Мы связаны, мы это ощутили. Все Пророки, которых нынче мало. Около двадцати, почти все в Эйваре, а остальные разбросаны по миру.

— И вы знаете, что делает придворный поэт Геррард? — спросила Лин.

Архимастер Мир покачал головой.

— Связь слаба. Мы ощущаем ее так, как не объяснить. И во снах. Но в древние дни, когда наши силы были реальны, Пророки вместе были жуткой силой.

— Если бы это случилось снова, — медленно сказала Лин, — чары вернулись бы… корона снова решила бы, что Академия — угроза, которую нужно убрать?

Бледные глаза архимастера не мигали. Дариен заметил, что он почти не ест.

— Она быстрая, — сказал старик Дариену. — Хорошо, что хоть один из вас такой.

Лин сказала:

— Архимастер Мир, Валанир Окун говорил нам, что использование Никоном Геррардом запретной магии принесло тьмы в мир. Красную смерть и хуже.

Он закрыл глаза.

— Знаю.

— Он говорил вам?

Он открыл глаза и холодно посмотрел на нее.

— Я видел это в кошмарах.

Они доедали в тишине. Дариен думал, что Лин побледнела от тревоги. Но она говорила с архимастером до этого лучше Дариена.

Зря он представлял, что знал ее хоть немного.

А хорошо ли он знал Рианну Гелван?

С новой тревогой Дариен прошел за Лин в их комнату той ночью. Там было темно, но сияли свечи на стене. Четыре свечи, свет мягко трепетал на ее лице и бархате платья.

Дариен потер лицо и сел на кровать, вздыхая.

— Ничего важного, — признал он. — Немного о порталах. И у меня был странный сон, когда я…

— Уснул? — сухо сказала Лин.

— Поймала, — он снова вспоминал произошедшее в библиотеке. — Это мог быть не просто сон, хоть я не думал так тогда, — он описал ей разговор, что увидел, между Эдриеном Летреллом и неким Тайлером. — Это интересно, — сказал он в конце. — Но даже если это не сон, я не вижу, как это нам помогает.

— И я, — сказала она. — Я обдумаю это, пока у меня будет тут время. Ты сможешь принести мне книги? — она сняла шляпку и провела рукой по коротким волнам волос.

— Наверное, — сказал Дариен. — Но я не вижу путь дальше.

— Знаю, — сказала Лин. — Понять бы, где использовать ключ. На нем метка Пророков, значит, где-то здесь, — в полусвете он видел, как она поджала губы. — Валанир Окун, зараза, — она деловито принялась развязывать корсет. Дариен понял, что пялится. Он быстро отвернулся и улыбнулся — он не раз делил комнату, ничто не должно было отличаться. И переодевание тоже.

В голове появилась песня, очертания, без слов. Миледи… Две струны перебирались в тишине. Меланхолия. Моя леди.

Он подумал о Рианне Гелван, она всегда была сладко отдаленной. Стены сада защищали ее.

Он взглянул на Лин через плечо. Она переоделась в рубаху до колен, которую он не видел раньше, чистую и с кружевом. Еще вещи загадочной аристократки. У нее были костлявые коленки и худые лодыжки, как у жеребенка.

— Лин.

Она повернулась, он снова увидел уязвимость в ее глазах и подбородке.

— Да?

Он склонил голову, указывая на сверток у кровати — лира была скрыта там после Тамриллина.

— Можно я поиграю?

Она была удивлена.

— Я не против.

В тишине ночи море тихо играло свою музыку. Лира в его руках была гладкой и теплой, словно объятия любви после расставания. Дариен вздохнул, прижался подбородком к любимому инструменту. Они давно были разлучены. Часть его скучала.

Он хотел быть в этот миг один. Но это не было важно. Лин могла понять. Он ощущал ее жадный взгляд на инструмент. Она больше всего хотела лиру. Может, когда все закончится… Ему было сложно представить конец. Но он будет рад, если там Лин Амаристот улыбнется и получит свою лиру.

— Что мне сыграть? — спросил он у воздуха. Одна, две струны в тишине, песня пришла к нему, волны пели меланхолично. Это был звук всего, что выпало на их долю за эти месяцы: утраты от предательства и из-за него. Любовь ждала в городе, что прогнал его. И оставались песни. Они преследовали его во сне и наяву, молили, чтобы их записали, выпустили. Он должен был выпустить свои потери, горе в музыку, что звучала сквозь него.

— Моя леди, — запел он новую мелодию ночи и свечей, уязвимости в глазах Лин и воспоминаний об этом месте. — Быстро течет река, а с ней надежда моя. Моя леди, — пел он, нашел строчку, что избегала его, которую его сердце искало весь долгий путь. — Больше таких времен не будет.

Лин повторила за ним в неожиданной гармонии.

— Больше таких, — ее голос дрогнул, — времен не будет.

И он понял, отвлекшись на миг, хотя пальцы все еще играли. Это был не удивление, а просто осознание.

— У тебя тоже были потери, — сказал он. — Мне жаль.

— Пой дальше, — сказала она.

Слова и куплеты приходили к нему, часть мозга запоминала их, чтобы потом записывать и исправлять, сделать идеальными. Он пел не только для себя, но и для нее. Он не мог прочесть мысли в ее темных глазах. Ночь в таверне была давно. Странные силы свели их во снах, вели к концу, который он не видел. Безжалостный поток нес их от всего, что они знали и любили.

Он играл долго. Рот и горло пересохли; пальцы болели. Он посмотрел на кровать рядом, она уснула поверх покрывал. Воротник ночной рубашки сдвинулся, показывая бледную кожу ее груди, но лишь край. Дариен осторожно опустил лиру у кровати. Он встал, потянулся, разминая мышцы, сгибая пальцы. Он подошел к кровати, поднял осторожно Лин, хоть она возмутилась с закрытыми глазами, а потом укутал в покрывала до подбородка. Она выдохнула, когда он опустил ее, и прижалась к тонкой подушке. Она прошептала имя, не его, но он не расслышал.

* * *

Он шел по темному коридору со свечой в руке. Двери перед ним: одна, две, три — были закрытыми. Он был в лабиринте коридоров, ветер крепчал. Попасть сюда было проще, чем уйти. Дариен не знал, почему.

Он помнил, как лег спать. И теперь был здесь. На стенах были вырезаны символы, похожие на метку Пророка, знакомые ему. Он был в Академии, но не мог понять в темноте, где именно.

Ему оставалось решить, куда идти.

Кто-то оказался с ним, Дариен ощутил новое присутствие в коридоре. Он обернулся, подняв свечу. Высокая широкая фигура вышла из теней на свет.

Дариен чуть не выронил свечу.

— Хассен, — хрипло сказал он. — Ты…?

Тот прижал палец к губам.

— Тихо, — сказал он. — За мной, — Дариен хотел возразить, и Хассен раздраженно сказал. — Дариен, думай. Это сон, — он прошел ко второй двери, открыл ее и пропал за ней.

Дариен притих и прошел за ним.

Там горели факелы, озаряя длинную величественную комнату. Высокий потолок украшали завитки из камня, бросающие странные тени. Дариен понял, где он был. В центре зала стояли мраморные пьедесталы рядами. На каждом была лира. Они были в Зале лир, где хранились инструменты известных поэтов для истории. Там сияла раньше на высоком помосте Серебряная ветвь.

Хассен стоял у двери, смотрел на Дариена.

— Зачем ты привел меня сюда, — сказал Дариен. Он не знал, что еще сказать. Это был сон.

— Не я, — сказал Хассен. — Я тут лишь колесо. Ты просил силы показать тебе что-нибудь. Ты здесь. Ты знаешь, что должен сделать.

— Не знаю, — буркнул Дариен. Он пошел среди столбов. Он пытался думать, но от присутствия Хассена было не по себе. Тут было много лир, даже та, что принадлежала создателю Академии. Некоторые были красивыми, изящно вырезанные из дерева ивы, блестящие. Струны явно были из золота. Дариен хотел их коснуться, но это было запрещено. Он нарушал другие правила, но это уважал.

Он пришел к лире Эдриена Летрелла. Она была потрепанной, хотя хозяин явно заботился о ней. Дерево было в зацепках, почти все струны вытерлись.

На этом пьедестале была вырезана цитата. Дариен узнал ее из песни Эдриена. Сладко поет ветер у моря. Тут мое сердце обретет покой, под дубом моего дома.

— Думаю, я понимаю, — выдохнул Дариен. Даже это показалось громким в этом зале.

— Это новое, — сухость Хассена Стира была знакомой. Дариен удивленно повернулся, но друг пропал так же резко, как появился.

«Я не успел извиниться», — понял Дариен. И его открытие в этот миг не имело значения.

* * *

— Я не пойду сегодня в библиотеку, — сказал Дариен утром. — Я пойду наружу. Хочешь со мной?

Лин уже наполовину оделась в платье, что было проще, чем вчера. Оно все еще было красивым — белое в мелкие розовые цветы, вышитые на нем. Она поймала его взгляд и сморщила нос.

— Не пялься. Ужасное платье, — она просунула руку в рукав с рюшами. — И я, конечно, пойду с тобой. Сейчас я и в подземный мир пошла бы. Но зачем?

Он быстро описал сон, не глядя ей в глаза, а завязывая шнурки ботинок. Ему не нравилось говорить об этом, но он не хотел хранить это в тайне от нее.

Лин вздохнула. Он знал, о чем она думала, и это раздражало его. Он был его другом. Она была знакома с Хассеном пару дней, но считала, что их горе одинаковое.

Она сказала:

— Мне жаль, Дариен. Тебе намного сложнее, чем мне.

Дариен растерялся и сказал:

— Все хорошо, — и закончил завязывать шнурки.

Он пропустил ее вперед, когда они выходили, он давно не вел себя как джентльмен. В свете дня бледная кожа Лин была болезненной, а каштановые волосы — мышиными, а не манящими. Но корсет ее платья неплохо подчеркивал талию, и у нее были бедра. Дариен радовался уже этому в замке без женщин. Это было его философией во время учебы, хотя он быстро понял, что красивые девушки в деревне неподалеку были нежными с ним, как и обычные. Потому Пиет ненавидел его.

Дариен легко вспомнил, где дуб у берега. Это дерево было историческим, туда любили ходить влюбленные поэты, изливали печали под его ветвями в тишине залива. И, конечно, потом писали об этом песню.

— Что ты хочешь найти здесь? — спросила Лин.

Дариен покачал головой.

— Миледи, я не знаю, — а потом он понял. Камень был у дерева, и Дариен знал, что сам спрятал бы там что-нибудь. — Помоги подвинуть камень, — сказал он.