— Мы рассматриваем и эту гипотезу. Она действительно объясняет лестницу и выбитое стекло, но не подходит к молотку. Если преступник залез через балкон, у него не мог быть молоток, который все время лежал в холле. И наоборот, предположим, что он незаметно проскользнул через холл. В таком случае зачем ему понадобилась лестница? Одно с другим не сходится. Тем не менее совершенно определенно, что тот, кто напал на ювелира, хорошо рассчитал все свои ходы и обдумал каждый шаг. То, что он вернул молоток в холл и принес приставную лестницу, должно было иметь какую–то цель.

— Но какую? — буркнул журналист.

— Вы считаете, что преступницей могла быть пани Захвытович. На чем опирается ваше утверждение?

— Она живет рядом с ювелиром. Никто другой, кроме нее, не мог бы лучше знать его привычки. Только пани Зося знала, что Доброзлоцкий работает над ценной бижутерией. В разговорах с нами она несколько раз таинственно говорила об этом, но мы не верили ей, потому что знали, что ювелир изготавливает серебряные украшения для продажи через ювелирные магазины. Кроме того, для привлечения к себе внимания эта женщина не остановилась бы даже перед убийством. Занимая комнату, отделенную только одной стеной от ювелира, она могла войти туда, не обратив на себя никакого внимания. Это она принесла молоток в холл. Это она заметила, что он прекрасно подходит для того, чтобы разбить кому–нибудь голову.

— А каким образом вы объясните присутствие там лестницы?

— Эта лестница спасла меня от подозрений, но не подходит и к пани Захвытович. Ведь она не выходила из «Карлтона». Лестница вообще не подходит никому из жителей виллы. За исключением одного человека — пани Медзяновской. Только она выходила из пансионата после ужина. Возвращаясь, могла подставить лестницу под балкон, чтобы создать видимость прихода преступника со стороны. Это был бы очень хитрый ход с ее стороны.

— Но тогда она выбросила бы из комнаты не только шкатулку из–под бижутерии, но также и молоток или спрятала бы его вместе с драгоценностями. А ведь после нападения молоток вернулся на свое место в холле. Он же не сам туда пришел.

— Я бессилен что–либо объяснить в этом случае, — признал журналист.

— Мы также, — искренне сказал подпоручник.

— А что бы вы могли нам рассказать о пане Крабе? — задал вопрос полковник. — Вы, похоже, хорошо знакомы друг с другом.

— Тесные товарищеские отношения. Хотя знаем друг друга несколько лет.

— Значит, приятельские отношения?

— Нет. О приятельских отношениях говорить нельзя. Сомневаюсь, есть ли вообще у пана Крабе приятели.

— Почему?

— Это человек, преисполненный горечи. Немного злоязычный, немного завистливый, немного чудак.

— Результат пребывания в лагере?

— Возможно и это. И вообще пану Крабе в жизни не слишком повезло. Еще совсем молодым человеком он отправился на пять лет в лагерь. Он оказался как бы в стеклянной клетке. Для всех время шло, а для них оно остановилось на дате первое сентября 1939 года. К тому же его настиг еще один удар — потерял невесту, которая не захотела его ждать и нашла себе другого.

— Вы знаете ее?

— Нет. Но пан Крабе не раз с горечью говорил о женской неверности, приводя в пример свою любимую.

— Но сам он не облачился в траур, а тоже нашел ребе другую.

— Да. Он женился за границей, и у него очень милая жена. Тем не менее я уверен, что обида у него осталась. Да и дальше ему не везло так, как он рассчитывал или мечтал. Вначале он несколько лет жил в Бельгии, потом в Англии. Однако не сумел там устроиться и вернулся в страну. По–моему, в 1951 году. Здесь он начал делать карьеру. Быстро занял высокое положение. Был вроде бы директором департамента или главным директором какой–то организации. Находясь долгое время за границей, он не смог сориентироваться в царящих у нас в то время отношениях. Не знаю точно, что там произошло, но только Крабе с большим шумом вылетел со своего места и вроде бы целых два года даже отсидел.

— Какие–то злоупотребления?

— Наверняка не его. Тем не менее ему пришлось за все отдуваться. Когда он в конце концов сумел выкарабкаться из этой аферы, не было, разумеется, и речи о том, чтобы занять старое или подобное новое высокое положение. Какое–то время он вообще не мог найти работы, в конце концов зацепился в одном из издательств. Сам тоже пытал счастья — написал роман, который оказался совершенно неудачным, нечто психологическое. Он лежал несколько лет на полках книжных магазинов и в итоге пошел в макулатуру. Его исследование на тему романской литературы также не получило признания критики. Это все повлияло на то, что пан Крабе сегодня — это сама желчь. После успеха моей книжки отношение Крабе ко мне стало значительно холоднее.

Подпоручник поблагодарил редактора за показания, подсунул ему протокол для подписания и, как всех других, предупредил, что он может пойти в свою комнату, но пусть спать не ложится.

— Ну что ж, — заметил полковник, — круг замкнулся, литератор очернил журналиста, тот не остался перед ним в долгу. Что интересно, оба они рассказали друг о друге много правды. Люди гораздо лучше видят чужие ошибки.

— Но почему он подозревает пани Захвытович?

— Большинство допрошенных подозревало именно ее. Людей, которые ведут себя эксцентрично, обычно не любят. Тем более что, как мы знаем, у пани Зоей ее поведение вытекает из совершенно определенных побуждений. Кроме того, не забывайте, что артистка сама дала повод для подозрений. Она не скрывала, что хочет получить это колье и показаться в нем в «Ендрусе». Люди также знают о ее намерениях сделать карьеру за границей и о необходимости для этого большой суммы денег. Значит, если сложить это все, то пани Захвытович становится первой в списке подозреваемых.

— Она, на мой взгляд, больше всего подходит на роль преступницы, — признался подпоручник.

— Вот видите, а удивляетесь другим.

— Да, — согласился подпоручник, — по–видимому, и мои мысли идут тем же самым путем.

— Во всяком случае, — добавил полковник, — по мере допроса все новых лиц мы узнаем много интересного о жителях «Карлтона». Эти люди, известные нам только по анкетным данным, приобретают плоть и кровь. Мы узнаем их характеры, привычки, даже заботы или неприятности, равно как и амбиции, и желания.

— Что из этого, если дело совершенно не двигается вперед?

— Этого я бы не сказал. По мере того как накапливается материал следствия, появляются определенные гипотезы относительно преступника.

— Но каждая из этих гипотез немедленно разбивается в прах во время допроса следующего подозреваемого.

— Иногда только создается такое впечатление, — заметил полковник. Тон его голоса свидетельствовал о том, что опытный офицер милиции имеет уже какую–то концепцию, которой пока не хочет поделиться с молодым коллегой.

Впрочем, может быть, и подпоручник Климчак сделал какие–то наблюдения и пришел к выводам, которые в эту минуту хотел оставить при себе?

— Бурский, кроме пани Захвытович, обвинил и Медзяновскую.

— Скорее он обратил наше внимание на то, что это единственный человек, который выходил вечером из дома. Следовательно, она имела возможность приставить лестницу к балкону. Мы с ней еще не разговаривали. Посмотрим, что она скажет нам нового. Это единственный человек, которому можно прицепить лестницу. Зато это вступает в противоречие с тем, что она обнаружила молоток в холле, а также с теми показаниями, которые говорят о том, что фатальная лестница появилась у балкона уже после возвращения пани Медзяновской в «Карлтон».

— Ну что ж, — решил подпоручник, — допросим в таком случае пани Медзяновскую. Боюсь, однако, что и эти показания пойдут по тому же самому пути. Она будет как можно меньше говорить о себе, а больше о других.

— Это тоже неплохо.

— Да, но ведет только к тому, что один подозреваемый сменяется другим.

— Пани Медзяновская работала вместе с инженером Жарским, — напомнил полковник. — Она знает его лучше всех в этом обществе. Они оба из Вроцлава.