— Эти дела к нашему следствию, пожалуй, не относятся.

— Я рассказала об этом для того, чтобы объяснить пану подпоручнику, что мне необязательно было хвататься за молоток, чтобы раздобыть деньги. Можно обвинить меня и в том, что 60 000 злотых я должна выплатить до конца октября, а за границу выезжаю только в ноябре. Но я собиралась одолжить эту сумму у нескольких моих приятелей. Ни один из них не смог бы, может быть, не рискнул бы одолжить мне сразу всю сумму, но по 15–20 тысяч злотых я смогла бы занять. В конце концов у меня есть немного ценной посуды и серебра. Я готова продать их. Квартира для меня важнее всего, потому что в течение пяти лет я вынуждена скитаться по квартирам или жить у моих дальних родственников. Я сыта этим по горло. Если бы у меня не вышло с квартирой, я бы вернулась обратно в Силезию.

— Это кооперативная квартира?

— Нет. Просто три семьи строят дом для себя. Каждый будет занимать целый этаж. Строители обещают нам, что Новый год мы будем встречать уже под собственной крышей. Я не слишком в это верю, но, однако, рассчитываю, что самое позднее в марте переселюсь в собственную квартиру.

— Вы сказали, что встретили на лестнице пани Роговичову и вместе с ней вошли в вашу комнату?

— Да, это было так.

— А когда вы заглядывали в комнату ювелира, дверь была заперта на ключ?

— Здесь сложилось так, что мы запираем двери и забираем ключи только когда выходим из «Карлтона». А если кто–то выходит из комнаты, но находится в пансионате, ключ оставляет в дверях, в крайнем случае, повернет его. Тогда у пана Доброзлоцкого также ключ торчал в двери, но повернут не был.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Если бы дверь была заперта, я вообще не вошла бы в комнату. Знала бы, что ювелира нет, а я постучала и отворила дверь.

— А видели вы шкатулку с драгоценностями? Может быть, она стояла на столе?

— Нет. Я особенно не осматривалась, но эту шкатулку заметила бы. На столе ее не было. По–моему, там лежали газеты и книга.

— Вы вернулись к себе с пани Роговичовой. Пани профессор не упоминала о своих неприятностях?

— Нет. Она только объяснила свое состояние получением плохого сообщения из дома. Поэтому она предполагала сократить свое пребывание в Закопане, но ничего не говорила о причинах своего волнения. Она извинилась за неожиданный визит, потому что никогда до сих пор ко мне на заходила, но сказала, что при своем нынешнем состоянии не смогла бы усидеть в четырех стенах своей комнаты одна. Я усадила ее за стол, угостила шоколадом, и мы побеседовали. Именно поэтому мне кажется, что я заходила к ювелиру значительно раньше, нежели утверждает пан подпоручник, потому что наш разговор длился не менее десяти минут, а, возможно, даже дольше.

— А в это время вы не слышали шагов на балконе второго этажа?

— Нет. Телевизор выл, как безумный, а тогда, по–моему, громче всего. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки в ушах.

— А может быть, до вас донесся звук захлопываемой двери или звон разбитого стекла?

— Нет. Ничего похожего я не слышала.

— Вы вместе сошли в салон?

— Нет. Когда мы услышали голос инженера, что телевизор в порядке, пани Роговичова встала, еще раз извинилась за неожиданный визит и вышла. Я осталась еще на минуту, потому что взяла из шкафа кофточку. В салоне обычно–бывает достаточно холодно.

— Спускаясь вниз, вы не заметили чего–нибудь необычного?

— Мне не хотелось бы бросать необоснованных обвинений, но, когда я была на высоте второго этажа, из коридора вышел пан Павел Земак. Из правой стороны коридора. Разумеется, с правой стороны по отношению к человеку, спускающемуся сверху. Именно в той части здания находится комната пана Доброзлоцкого, около террасы, над салоном. У меня сложилось впечатление, что художник был чем–то смущен или взволнован. Он ни слова не сказал мне, только быстро обогнал меня и сбежал по лестнице, как будто кто–нибудь за ним гнался.

— Когда вы спустились в салон, все уже были там?

Пани Медзяновская задумалась.

— Инженер был, потому что еще делал что–то у телевизора. Пани Роговичова тоже была. Художник, дети директора, пани Рузя… Через минуту после меня подошла пани Зося с плащом на руке. После нее директор и пан Крабе. Последними пришли редактор Бурский и портье. А может быть, наоборот, портье и журналист. Помню, что редактор бросил фразу: «Мы все в сборе, кроме пана Доброзлоцкого». Тогда Рузя сорвалась со своего места и побежала отнести ювелиру чай.

— А что делалось потом, уже после открытия того, что произошло с ювелиром, когда часть общества вернулась в салон?

— На экране как раз началась «Кобра». Пан Жарский иронично заметил, что у нас у самих теперь своя «Кобра». Никто на экран не смотрел. Все были слишком взволнованны тем, что произошло.

Тянулся какой–то несвязный разговор, но кто о чем говорил, я не смогла бы повторить.

— Из салона кто–нибудь выходил?

— Наверх никто не поднимался, но из салона выходили почти все. В ванную, в столовую — выпить воды. Люди по–разному реагируют на подобные происшествия. Я тоже выходила в ванную.

— А может быть, кто–нибудь выходил во двор?

— Нет. Этого я не видела. Впрочем, ведь шел дождь. Люди все блуждали здесь. Только инженер и Роговичова, которые живут на первом этаже, пошли в свои комнаты, но и они быстро вернулись. Пани Роговичова, насколько я помню, накинула блейзер, а Жарский принес сигареты. Угощал присутствующих, даже я воспользовалась его угощением, хотя обычно не курю.

— Вы помните приход двух молодых людей?

— Да. Они пришли за пани Зосей, но редактор Бурский быстро их сплавил.

— А как они были одеты? Может быть, у них были грязные руки или следы грязи на одежде?

— Они были в синих нейлоновых плащах, какие теперь считаются самыми модными. Плащи были мокрые, потому что шел дождь. Но руки, по–моему, у них были сухие и чистые, потому что они здоровались с пани Зосей. Они не стали бы протягивать к ней мокрых, а тем более грязных рук.

— Как они реагировали на сообщение о происшедшем?

— Они были удивлены и озабочены. Просто не могли понять, как с паном Доброзлоцким могло случиться что–либо подобное.

— Может быть, они просто делали вид?

— Вряд ли они такие хорошие актеры.

— А потом?

— Не прошло и пяти минут, как приехала «скорая помощь». Я проводила врача наверх, а через минуту появились вы, остальное вы знаете.

— Вернемся еще ненадолго к особе инженера Жарского, — решил подпоручник, — вы его не любите?

— Люблю, не люблю… Он мне просто безразличен. Как прошлогодний снег.

— Однако мы хотели бы узнать, что он за человек. Вы работали вместе с ним в одной организации?

— Это ноль, абсолютный ноль. Не мужчина, а пустое место. Человек, лишенный всяких амбиций.

— Инженер занимает хорошее положение. Кроме того, немного артист.

— Какой там артист! Создатель тошнотворных мелодий, к которым подобные же графоманы сочиняют тексты!

— Но, наверное, он не лишен способностей?

— Он довольно способный. Может быть, даже на все. Только отсутствие амбиций не позволяет ему показать, на что он способен. Его профессиональное творчество — это путь по линии наименьшего сопротивления. У него была хорошая работа, дающая большие возможности на продвижение в будущем. Но там надо было нажимать на работу, и пан Жарский быстро перелетел на другую, хуже оплачиваемую, но без всякой ответственности и такую, где не нужно перерабатывать.

— Он имеет успех у женщин.

— Не знаю, что они в нем находят.

— Однако пан Жарский, — подпоручник делал вид, что защищает инженера, — умеет быть привлекательным в обществе, хорошо танцует и может развлекать как мужчин, так и женщин.

— О! Дамский угодник из него бесподобный. И любая для него хороша, только ненадолго. А в развлечениях, были бы только деньги, он разбирается превосходно.

— Однако у него есть деньги. Он часто бывает в Закопане, в ресторанах, а за это нужно платить. Женщины тоже, даже самые бескорыстные, обходятся довольно дорого.