— Имел, и много, — ответил директор, — но в этом году пан Доброзлоцкий просил меня сразу же после приезда, чтобы я никому не говорил о его пребывании здесь. Он хотел спрятаться ото всех, чтобы ничто не мешало ему в работе. Целыми днями ювелир не только не покидал виллы, но даже не выходил из своей комнаты, работая по четырнадцать часов в сутки, чтобы закончить украшения.

— И из города ему никто не звонил?

— Я никогда не отвечала на такие звонки, — заявила горничная.

— Я тоже, — добавил портье.

— В то время, когда пан Доброзлоцкий звонил по телефону, пани Рузя убиралась в столовой, а вы, — тут полковник повернулся к директору и портье, — были в кухне внизу. Телефонная кабина примыкает к столовой, ее отделяет от нее только тонкая внутренняя перегородка. Здесь же около кабины — лестница, ведущая в кухню. При таких обстоятельствах, я, конечно, не имею в виду подслушивания, нетрудно услышать содержание телефонного разговора. Я сам в этом убедился, когда сержант час назад звонил в больницу, чтобы узнать о состоянии здоровья пана Доброзлоцкого. Сидя на стуле около стены, я прекрасно слышал каждое слово, произнесенное в телефонной кабине. Поэтому, может быть, вы слышали хотя бы какой–нибудь фрагмент последнего разговора ювелира? Или хотя бы отдельные слова?

— К сожалению, я ничего не слышал, — сказал директор.

— Только когда пан Доброзлоцкий вошел в столовую и сказал мне о том, что он разговаривал по телефону, я об этом узнала, — проинформировала Рузя.

— Я тоже ничего не слышал, — добавил портье.

— Пан Доброзлоцкий записал в книге телефонных разговоров, что звонил в дом отдыха «Гранит». Кто–нибудь когда–либо звонил ему оттуда?

И в этом случае все ответы были отрицательными.

— В «Граните» работает портье Стасек Рубись, — заметил Ясь, — это мой старый приятель. Сейчас я пойду к нему и узнаю все. Если это он снял трубку, должен был запомнить, кого вызывали к телефону.

— Благодарю вас за желание помочь, — ответил полковник, — но сейчас уже доходит час ночи. Слишком поздно, чтобы будить жителей «Гранита». А с самого утра, если в этом будет необходимость, мы свяжемся с паном Рубисем. А может быть, из «Гранита» звонили кому–нибудь другому из жителей пансионата?

— А, постоянно звонила эта девица… — сказала Рузя.

— Какая?

— Та блондинка, которую пан инженер несколько раз приводил в «Карлтон». Но она ему уже надоела. Теперь, когда она звонит, пан Жарский все время отговаривается от нее отсутствием времени. Не раз просил и меня, чтобы я отвечала, что его нет дома. Сначала закрутил ей голову, а потом оставил. Но чего другого можно ожидать на курорте? Пани Зося говорила, а она всегда все знает, что инженер нашел себе другую симпатию. На этот раз рыжую, как морковка. Познакомился с ней в кафе.

— Только инженеру были звонки из «Гранита»?

— По крайней мере, я других не знаю. Мне на них отвечать не приходилось. А поскольку внизу живут только два человека: инженер и пани профессор, я принимаю телефонные звонки от самого ужина. А после ужина к телефону обычно подходит пан Ясь. Если кому–то и был телефонный звонок, так только пани профессор, которая сама могла подойти к телефону. Но, по–моему, это невозможно, потому что я ни разу не видела, чтобы пани профессор бегала к телефону…

— Мне тоже не приходилось отвечать на телефонные звонки из «Гранита» кому–нибудь из гостей.

— Директор «Гранита» — приятельница моей жены, она не раз звонила сюда, но сейчас моя жена в Чехословакии, и ее приятельница об этом знает, — добавил директор.

Полковник поблагодарил собравшихся. Когда все трое вышли из столовой, он довольно потер руки:

— Нам осталось допросить только одного человека.

— Да, — согласился подпоручник. — Сержант, давайте сюда этого художника.

Несмотря на моложавую внешность, Павлу Земаку оказалось 41 год, как он записал в своих анкетных данных. Он закончил Академию Искусств в Варшаве, где в настоящее время проживает. Женат, имеет четверых детей. На вопросы он отвечал спокойно, старался держать себя в руках..

— Расскажите нам, пожалуйста, о вашем пребывании в комнате пана Доброзлоцкого.

— После обеда пан Доброзлоцкий показывал нам украшения, которые он готовил к международной выставке во Флоренции. Во время учебы в Академии я интересовался изготовлением художественных изделий из металла. Какое–то время я даже хотел специализироваться в этой области, но в конце концов остановился на живописи. Во всяком случае, я в этом немного разбираюсь. При всех я не сказал ни одного критического слова, потому что эти дилетанты ничего не понимают в искусстве. Банда снобов и обычных мещан! Зато я все обдумал. Эти украшения были ужасны! При их виде хотелось выть от отчаяния. Подделки под эпоху Возрождения и обычные шаблонные безделушки для ношения на шее или в ушах снобками, подобными нашей Зосе, только имеющими больше денег, — это святотатство! А ведь из этого золота, бриллиантов и рубинов можно было создать действительно интересную вещь. Я даже сделал несколько эскизов. Особенно мне удался один.

Художник полез в карман пиджака, достал из него блокнот и показал подпоручнику рисунок, состоящий из перекрещивающихся линий, представляющих не то пирамиду, не то ежа.

— Вот это было бы действительно великолепно! У меня даже есть название для этого произведения — «Судьба человека».

— Был такой русский фильм.

— Ну и что из этого?

— А как это можно носить?

— Господи, пора уже наконец перестать так потребительски относиться к искусству! Искусство должно быть чистым, освобожденным от всяких дополнительных элементов.

— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, сказал подпоручник, не давая возможности втянуть себя в дискуссию на неизвестную ему тему о «чистом искусстве».

— После ужина я вернулся наверх, еще раз обдумал мои проекты и решился на принципиальный разговор с ювелиром. В конце концов в определенной мере этот человек является художником, и он должен понять, что, фабрикуя эти ужасные вещи, он совершает страшное преступление. И я пошел к нему. Объяснил ему, что эти украшения необходимо уничтожить…

— Разбить молотком?

— Вот именно! Я даже употребил этот оборот. Показал ему свои рисунки и объяснил, каким образом воплотить это в жизнь. А пан Доброзлоцкий только усмехался и говорил: «А кто это купит?» Ничего удивительного, что подобное смешение искусства с деньгами привело меня в бешенство, и я сказал ювелиру, что я об этом думаю. Но он пропустил все это мимо ушей! Как можно связать искусство с деньгами?!

— Но ведь и вы на что–то живете? Вы работаете художником на одном из промышленных предприятий. Вы выполняете заказы разных организаций, пишете счета на оплату за свою работу.

— Я вынужден это делать, но я нисколько не горжусь этим. Жизнь принуждает художников делать то, что противоречит их желанию. Одно дело, когда я выполняю заказ для клиента, ставящего точно определенные условия, и другое, когда создаю произведение искусства. Я работаю над ним, не заботясь о деньгах. А если кто–то его покупает, то только доказывает этим наличие у него хорошего вкуса.

— Идя к ювелиру, вы взяли с собой молоток?

— Зачем?

— Чтобы разбить эти украшения.

— Нет, не брал. Я заранее предполагал, что Доброзлоцкий не использует того единственного шанса, который я хотел ему дать. Но моим долгом было сказать ему все то, что я сказал.

— Включая то, что вы назвали его ремесленником и хлопнули дверью, уходя оттуда?

Художник смутился.

— Ну… Да, признаю, что меня несколько занесло, потом я жалел об этом. У меня очень импульсивный характер.

— Что вы делали после того, как ушли от ювелира?

— Вернулся к себе, но от волнения ничего не мог делать. Тем более что Жарский ремонтировал телевизор и шумел. Я посидел минутку у себя в комнате, но больше не выдержал там и решил заглянуть к пани Медзяновской. Ее не было дома, поэтому я зашел к Бурскому. Рассказал ему о том, что произошло. Редактор объяснил мне, что я не должен сердиться на человека, который настолько меня старше. Он предложил мне свою помощь и сказал, что пойдет к Доброзлоцкому и передаст ему от моего имени, что я не таю на него обиды. Я согласился. Потом мы немного поболтали. Наконец я вернулся к себе, а Бурский спустился вниз.