— Вы больше не виделись с ним?

— Нет. Бурский не зашел ко мне после возвращения от ювелира, и я не знаю, говорил ли он с ним. Правда, мы сидели несколько часов в салоне, но в этой ситуации разговор не клеился.

— Я говорю не о Бурском. Я спросил, не виделись ли вы с паном Доброзлоцким?

— Нет, не виделся.

— Точно?

— Точно.

— В таком случае, к кому вы заходили за несколько минут перед тем, как спустились вниз к телевизору?

— Это было не за несколько минут до телепередачи, а непосредственно перед этим. Когда инженер оповестил нас, что телевизор уже в порядке, я пошел вниз. Решил по пути зайти к Доброзлоцкому и сказать ему, что я уже не сержусь на него и он может продолжать делать эти свои безобразия. Но ювелира не было в комнате, поэтому я сразу же сошел вниз.

— Ювелира не было в комнате?

— Я постучал к нему и, так как никто не ответил, нажал на ручку. Дверь была заперта на ключ. Ключ, правда, торчал в замочной скважине, но я его не трогал. Когда я стучал в дверь, из соседней комнаты вышла пани Зося. Я сказал ей, что ювелира нет у себя. Пани Захвытович ответила, что, по–видимому, он уже спустился вниз, и сама начала спускаться по лестнице. Я пошел за ней. И удивился, увидев, что Доброзлоцкого в салоне нет. Думаю, что в тот момент, когда я стучал в дверь, ювелир уже лежал без сознания.

— Когда вы сошли вниз, молоток лежал на канапе?

— Не видел. Я не обратил на это внимания.

— Что ж, допросили еще одного невиновного, — с сарказмом сказал подпоручник, когда художник подписал протокол и вышел из столовой. — Остается только признать, что пан Доброзлоцкий совершил самоубийство изощренным способом. Сначала приставил лестницу к балкону, потом разбил стекло, выбросил за окно шкатулку, драгоценности старательно спрятал, потом сошел вниз, принес молоток, шарахнул себя по голове и нашел еще в себе достаточно сил, чтобы отнести его на место. Вернулся в комнату и позволил себе потерять сознание только после того, как переступил ее порог. Да, ничего подобного мир еще не видел. С ума можно сойти!

Жалобы молодого коллеги вызвали улыбку на задумчивом лице полковника Лясоты.

— Да, — согласился он, — ситуация довольно сложная.

— И надо же, чтобы все это случилось со мной! Этим должен заниматься сам комендант или его заместитель. Вот незадача! Если я не найду преступника, то получу по ушам за то, что завалил дело.

— А если найдете, то вся заслуга будет принадлежать вам.

— Найду!.. Я скорее найду ухо от селедки. Каждый невиновен, у каждого есть алиби! Один оправдывает другого своими показаниями, и так по кругу.

— Предлагаю, пан подпоручник, теперь нам пройти по комнатам жильцов, выяснить и проверить некоторые подробности. Я хотел бы также взглянуть на комнату ювелира, осмотреть лестницу и ее обычное местонахождение. Потом посоветуемся относительно дальнейших шагов в этом деле.

— Пойдемте. Куда в первую очередь?

После стука в дверь, услышав голос инженера, полковник нажал на ручку двери. Жарский сидел около стола и читал книгу.

— Удивляюсь, какие у вас крепкие нервы, — заметил подпоручник. — в такой момент вы можете заниматься чтением.

— Это специальная книжка. Она незаменима, когда человек чем–то огорчен или взволнован. Позволяет на время оторваться от действительности.

— Пан инженер. — сказал полковник, — я хочу задать вам несколько маленьких вопросов.

Говоря это, офицер милиции достал из кармана блокнот и ручку.

— Пожалуйста. Если только смогу…

— Речь идет вот о чем. Мы установили, что пан Доброзлоцкий спустился вниз в 20.45 к телефону. Возвращаясь, он не зашел к вам?

— Может быть, и заходил, но я его не заметил. Я торопился закончить работу до начала «Кобры». Стоял за аппаратом, засунув туда голову.

— А потом, когда ювелир вернулся наверх, не слышали ли вы, чтобы кто–нибудь спускался вниз и выходил из дома?

— Я не знаю, когда пан Доброзлоцкий разговаривал по телефону. Я слышал какое–то движение на лестнице, но не могу ничего сказать на эту тему.

Полковник записал его ответ, но когда закрывал блокнот, ручка у него упала на пол и покатилась под инженера. Жарский хотел поднять ее. но офицер оказался проворнее. Он наклонился, нашел свою потерю и спрятал ее в карман.

— Можно уже ложиться спать? Доходит уже второй час.

— Мне очень жаль, но вам потребуется еще немного потерпеть. Дело, собственно, уже выяснено. Все следы указывают на нападение, но нам необходимо уладить некоторые формальности. Долго это не продлится. — Полковник поклонился инженеру и направился в сторону двери, а подпоручник вышел за ним.

— Ничего не понимаю, — сказал он в коридоре.

— У меня есть одна концепция, но поговорим о ней позднее, — остановил его полковник и постучал в комнату пани профессора.

Мария Роговичова лежала на своей кровати прямо в одежде.

— Нет, нет, не вставайте, — удержал ее полковник движением руки, — только одно слово.

— Слушаю?

— Выходя от пана Крабе, вы встретили пани Медзяновскую?

— Нет. Выйдя от Крабе, я спустилась вниз. Я была взволнована, и одиночество плохо на меня действовало. К счастью, я вспомнила, что пани Бася просила меня о «Ле Монд». Поэтому я взяла газету и пошла наверх. Я встретила пани Медзяновскую, выходящую из комнаты пана Доброзлоцкого.

— У нее было что–то в руках? Молоток?

— Нет. Ничего не было.

— Вы видели ювелира?

— Нет. Только пани Бася сказала, что комната его пуста.

— Благодарим вас. Предполагаем, что через полчаса вы все пойдете на заслуженный и долгожданный отдых.

На втором этаже полковник внимательно осмотрел комнату ювелира. Особенно его заинтересовало разбитое стекло.

— Взгляните, пан подпоручник, куски стекла находятся только на балконе. В комнате нет ни крошки.

— Абсолютное доказательство того, что стекло было выбито изнутри, — заметил подпоручник.

— Абсолютное? Этого я бы не сказал, тем не менее очень важное. В криминалистике не существует, по крайней мере, очень мало таких, как вы говорите, абсолютных доказательств. Одна из самых больших судебных ошибок в довоенное время — судебный процесс и обвинительный приговор, основанные как раз на том, что все осколки стекла находились снаружи. Позднее оказалось, что стекло на самом деле было выбито снаружи. Поэтому будем осторожны в формулировании утверждений.

— Пани Зося, — спросил полковник, входя в комнату киноартистки, — вы помните встречу с паном Земаком у дверей комнаты ювелира?

Пани Захвытович задумалась.

— Да. Я встретила его, собираясь спуститься вниз на фильм. Пан Земак стоял тогда перед дверью комнаты пана Доброзлоцкого. Он о чем–то меня спросил. Или «у себя ли ювелир», или сказал, что моего соседа нет в комнате. Я не обратила на это внимания, потому что не принадлежу к числу поклонниц этого художника.

— А когда вы спустились вниз, молоток лежал на канапе?

— Да. Я хорошо это помню. Но не там, где я его положила, а на другом конце канапе.

— А лестница стояла у балкона, когда вы шли к Загродским за шалью?

— Нет. Лестницы не было.

— Может быть, вы ее не заметили?

— Я не настолько рассеянна. Трудно не заметить эту лестницу. Вот посмотрите, — говоря это, пани Зося потянула за шнур от портьеры. За застекленной дверью балкона показалась балюстрада и прислоненная к ней лестница.

— Она стоит почти напротив моей двери. Я должна была бы ее увидеть, даже если бы была слепа.

— Действительно, ее трудно не заметить.

— А до вас не доносились никакие звуки из соседней комнаты минут за пять до того, как вы сошли вниз?

— Нет, я ничего не слышала. Я была зла, что мальчики еще не пришли. У меня есть маленький японский приемник, и от скуки и злости я крутила его настройку, пытаясь поймать какую–нибудь музыку. Вероятно, этот гудящий телевизор мешал приему, потому что слышался один треск. Я чуть не бросила его об пол. В конце концов я взяла плащ и шаль и вышла из комнаты, несмотря на то, что сначала хотела ждать мою гвардию именно здесь.