Мы шли дальше.

Я думал: какое странное торжественное выражение было на лице Думчева, когда он заговорил о чернильных мухах, о бумажных осах, а вот когда я ему протянул крупинку роста, он будто ее и не заметил. "Почему?" - спрашивал я себя. Смутная, пугающая догадка пришла мне в голову: неужели страстность и одержимость исследователя, открывателя победили в нем желание вернуться в большой мир? Неужели он не хочет расставаться со Страной Дремучих Трав?

Вдруг Думчев остановился и заговорил сам с собою:

- Надо думать, что молодому человеку (это он говорил обо мне) совсем не легко тащить в плаще тяжелый груз. Но мешок мой до отказа набит картоном. А надо, чтобы у нас руки были свободны.

Он повернулся ко мне:

- Не лучше ли спрятать наши вещи в надежное место? Будет легче идти. Мы спрячем их в гнезде халикодомы.

Это слово - "халикодомы" - он произнес с глубоким уважением.

Думчев отошел в сторону, прошел через открытую полянку и остановился.

Высоко в небо упиралась вершиной огромная голая, лишенная зелени каменная гора. К горе прилепилось белесоватое полукруглое сооружение. Оно в нескольких местах было просверлено. Подойдя ближе, я увидел, что отверстия эти гладкие и круглые.

- Лучшего места для хранения вещей не найти, - сказал Думчев. - Мы перед жильем халикодомы, пчелы-каменщицы. Молодые пчелы, пробив крыши своих гнезд и общий свод, улетели. Сейчас там пусто, все здесь будет в сохранности.

Думчев взял из моих рук узел, поправил за спиной мешок с картоном и стал легко взбираться на гору. С горы он перебрался на прилепившееся к ней белесоватое сооружение.

Я едва-едва вскарабкался вслед за ним. Все вещи Думчев опустил на длинных веревках в отверстие свода сооружения, а затем заложил отверстие камнями.

- Надеюсь, вы запомните это место? - спросил он.

- Но это невозможно!

- Учитесь топографии у пчел.

- Топографии? При чем тут топография? Здесь инстинкт. Результат миллионов лет приспособления. Но инстинкт слеп! До крайности ограничен, всегда автоматичен!

Я сказал это резко. Но разве я хотел быть резким? Однако сам я почувствовал, что получилось обидно и назидательно.

Думчев решительно возразил:

- Вздор! Пчела всегда без ошибки находит свое гнездо.

- Да, это так! - уже запальчиво вскричал я. - Но перенесите это же гнездо в сторону, пусть совсем близко, так, чтобы пчела видела его, и она не узнает свое же гнездо. Она возвращается только к тому месту, от которого отлетела. Здесь инстинкт. А вы сказали: человеку надо учиться у пчелы, подражать ей. Ведь это нелепо! В безбрежном океане человек найдет человека. Разум создал компас и другие сложнейшие инструменты.

Угрюмая складка легла возле губ Думчева. Наступило тягостное молчание.

Потом Думчев сказал:

- А все же человек учился у пчелы-халикодомы. Она приготовила цемент. Из цемента построила вот это жилье для своего потомства. Известково-глинистая земля, смоченная слюной пчелы, "схватывается" на воздухе и затвердевает навсегда! - Думчев почти выкрикнул это слово "навсегда".

По-видимому, он был очень уязвлен моим замечанием, что людям нечему учиться у халикодомы.

Я молчал.

Мое молчание он принял за возражение. С каким-то вызовом, не глядя на меня, он продолжал:

- Она, эта скромная пчела-каменщица, преподнесла человеку в дар тайну цемента.

Я попытался возразить Думчеву, но он резко прервал меня:

- Древний человек был весьма наблюдателен. Египтянин заметил: халикодома строит свое гнездо на камне из цемента. И строители египетских пирамид обратились к цементу. В этом они подражали халикодоме. Цемент скрепил пирамиды навсегда! До наших дней!

- От некоторых пирамид осталась груда развалин, - возразил я.

При этом я почему-то вспомнил подпись под рисунком пирамиды в одном альбоме по истории древнего Египта: "Не суди обо мне низко по сравнению с каменными пирамидами, потому что меня строили так: глубоко в болото погружали жердь, затем ее вынимали и собирали прилипший к ней ил; из этого ила сделаны мои кирпичи".

Эту надпись одного фараона на пирамиде я прочел вслух Думчеву.

- Знаю, знаю! - сказал Думчев. - Пирамида Асихиса. Хвастовство не помогло - она рассыпалась. Но раскопки установили, что для скрепления кирпичей египетские строители тоже употребляли известковый вяжущий раствор - цемент халикодомы. У нее учились.

- Сергей Сергеевич, строительство пирамид древними египтянами - дело истории. Уже открыты новые вяжущие материалы - портландцемент, гидравлический цемент. Цемент дал возможность создать новый строительный материал - бетон. Теперь люди строят из железобетона здания, огромные мосты, перекрытия... И вовсе не пчела подсказала изобретение железобетона.

Думчев вслушивался, он повторял едва слышно:

- Железобетон... бетон... гидрав... Не понимаю...

- Согласитесь же со мной, Сергей Сергеевич, - сказал я тихо. Человеку нечему учиться ни у этой пчелы, ни у других насекомых - у этих живых машин.

- Что? Как вы сказали?

- Все эти насекомые - живые машины! Низшие организмы!

Какой болью исказилось лицо Думчева! И я понял: горькая обида легла между нами.

Мы спустились на землю. Вот и случилось, сказал я себе: не сдержался и причинил боль тому человеку, к которому привязался еще тогда, когда не знал и не видел его. А ведь я так искал, ждал встречи с ним в этой Стране Дремучих Трав! Он спас мне жизнь... А вот я нанес ему обиду.

Я шел вслед за Думчевым. Солнце уже было совсем высоко. Я все хотел сказать, что чувствую себя виноватым перед ним, но не знал, с чего начать.

КОГДА В ВОДЕ НЕ ТОНЕШЬ

Шумела речка Запоздалых Попреков, к которой мы приближались, и вот уже из-за деревьев-трав блеснули ее бурливые воды.

- Через речку мы переправимся на плоту. Он привязан здесь, у поворота. На том берегу мы пойдем по следам скарабеев. Настигнем их, отберем вторую крупинку обратного роста, - сказал Думчев.

Длинными баграми (сухими иглами сосны) мы оттолкнулись от берега и поплыли.

Опытной рукой Думчев направлял плот к берегу. Вдруг мне послышалось, что недалеко кто-то ударяет веслами по воде. Оглянулся и... засмотрелся. Рядом с плотом плыли огромные водяные чудовища - живые "лодки" с веслами на уключинах. Эти "лодки" с большими пристальными красными глазами то высматривали что-то в воде - замирали и двигались очень медленно, то сразу устремлялись вперед. Весла, обросшие щетинками, били по воде, и с неизмеримой быстротой "лодки" неслись по глади реки. Гибель наша была бы неминуема, если бы хоть одна из "лодок" задела на ходу наш плот - он мгновенно перевернулся бы.

- Наблюдайте! Гладыш - прообраз весельной лодки. Задние ноги этого водяного насекомого - весла - держатся точно на уключинах, и концы их покрыты щетинками. Сильнее толкайте плот! - крикнул Думчев. - Гладыш настигает!

И почти тут же волна окатила нас. Плот закачался, завертелся. Думчев перебежал на другой конец плота. Равновесие трудно было восстановить. Плот сильно заливало водой. Он накренился, и один его край ушел под воду. Думчев выровнял его.

Опасная минута прошла. Думчев спокойно говорил, работая багром:

- Кто знает, не подсмотрел ли первобытный человек, как передвигается по воде гладыш? Посмотрел - и научился делать весла с уключинами...

Думчев не договорил. Толчок снизу! Плот встал отвесно, и мы оба оказались в воде.

Волны захлестывали нас и относили в сторону.

- Гладыш рядом! Ныряйте!

И Думчев исчез под водой. Я нырнул за ним.

Видение ли это? Под водой предо мной возник необычайный хрустальный терем. В этом тереме, на стволе какого-то дерева, спокойно сидел Думчев и знаками приглашал меня к себе.

Нет, это не видение! Вот и я оказался под прозрачным, точно хрустальным колоколом.

"Аргиронета! Серебрянка!" - сообразил я, вспомнив все, что читал о подводных аэростатах в записках Думчева.