— Что же нам остается, Сеид! Иранский меч заржавел. А если мы пойдем против турков, получится, что мы помогаем царю. Неужели во имя Магомета мы должны защищать царский крест от полумесяца халифа? Что нам делать, Сеид?

— Что делать? Я и сам не знаю этого, Али хан.

Я смущённо умолк.

Чадила керосиновая лампа, слабо освещающая пёстрые узоры маленького коврика для намаза. Вытканные на нем яркие цветы делали коврик, похожим на небольшую лужайку, которую можно свернуть и взять с собой в путешествие.

Легко Сеиду осуждать грехи людей. Мирская жизнь была для него лишь временной необходимостью. Пройдет лет двадцать, он станет муллой в мечети имама Рзы, войдет в число мешхедских мудрецов, незримо, но ощутимо влияющих на судьбу Ирана. Уже сейчас он смотрел на мир глазами человека, понимающего, что он постарел, и смирившегося с этим. Но пусть даже он снова сделает Иран великим и могучим, это не помешало бы ему оставаться по-прежнему непримиримым в вопросах веры, быть твердо убежденным в том, что лучше погибнуть, чем погрязнуть в греховности мирских наслаждений. Вот почему Сеид молчал, не зная, что ответить. За это я и любил его — одинокого стража истинной веры.

— Наша судьба в руках Аллаха, Сеид, — сказал я. — Пусть он сам ведет нас по пути истины. Но я пришел сегодня, чтобы поговорить о другом.

Медленно перебирая янтарные четки, Сеид глядел на свои покрашенные хной ногти. Потом закрыл глаза, отчего его рябое лицо стало еще шире, и проговорил:

— Знаю, Али хан, ты хочешь жениться.

Я удивленно вскочил на ноги. В мои намерения входило обсудить с ним возможность создания военно-политической организации молодых шиитов, а он заговорил со мной, как мулла, уже готовый женить меня.

— Да откуда ты знаешь, что я собираюсь жениться? И какое это может иметь отношение к тебе?

— Желание я прочитал в твоих глазах, и хоть небольшое, но все-таки имею к этому отношение, потому что я — твой друг. Ты хочешь жениться на христианке Нино, которая меня терпеть не может, верно?

— Верно, Мустафа. И что же ты на это скажешь?

Мустафа поднял на меня серьезные умные, глаза.

— Я говорю: «Да». Мужчина должен жениться, и очень хорошо, когда он женится на женщине, которую любит. Неважно — нравится он женщине или нет. Умный мужчина не станет добиваться благосклонности женщины. Женщина — это поле, а мужчина — сеятель. Разве должно поле любить крестьянина? Нет. Достаточно и того, что крестьянин любит землю. Женись. Но помни, что женщина всего лишь поле, и не больше того.

— По-твоему выходит, что у женщины нет ни разума, ни души? — спросил я.

— И ты еще спрашиваешь об этом? — проговорил он, с сожалением глядя на меня. — Конечно. В них нет ни ума, ни души. Да и зачем они женщине? Ей достаточно быть плодовитой и рожать много детей. Не забывай, Али хан, по шариату свидетельство одного мужчины перевешивает свидетельство трех женщин.

Я ждал, что Сеид будет возражать против моей женитьбы на христианке Нино, которая к тому же не любит его, и поэтому немного нервничал. Его слова успокоили меня. Это был ответ воистину откровенного и умного человека.

— Значит, тебя не волнует, что она христианка? — с облегчением спросил я. — Может быть, ей следует принять ислам?

— А зачем? — удивился он. — Существо, лишенное души и разума, не может иметь и веры. Женщина в загробной жизни не попадает ни рай, ни ад. Она после смерти исчезает, растворяется. Но сыновья, которых она родит, должны стать шиитами.

Я кивнул в знак согласия.

Сеид Мустафа подошел к книжной полке, взял запылившуюся книгу. «История династии сельджуков» — успел прочитать я прежде, чем он распахнул ее.

— Вот, на двести седьмой странице. «В 637 году хиджры в своем дворце Гебадийе скончался султан Аладдин Кейгубад. После него на трон взошел Гиясаддин Кейхосров. Этот падишах женился на некоей грузинке, и любовь его к ней была столь велика, что повелел он на монетах чеканить свой профиль вместе с изображением этой христианки. Однажды мудрецы и святые люди явились к султану и сказали: „Султан не должен нарушать шариата. Это грех“. „Аллах поставил меня повелевать вами, — с гневом ответил султан. — А ваше дело — подчиняться мне…“. Мудрецы ушли в глубокой печали. Однако Аллах открыл глаза султану на всю греховность его поступков, и султан вновь призвал к себе мудрецов. „Я не хочу нарушать священных законов, — сказал он, — потому что Аллах возложил исполнение их на меня. А посему повелеваю отныне чеканить на монетах изображение льва, сжимающего в передней лапе меч, — это буду я. А солнце, сияющее над моей головой, — моя любимая жена“. С тех пор на гербе Ирана лев и солнце. А знатоки утверждают, что нет в мире женщин красивее грузинок».

Сеид Мустафа захлопнул книгу.

— Видишь, — сказал он, с улыбкой посмотрев на меня, — ты повторяешь то, что сделал некогда Кейхосров. Ни один закон не запрещает этого. Грузинки — одно из благ, завещанных Пророком правоверным. Пророк сказал в Коране: «Иди и возьми ее».

Его жесткое лицо вдруг смягчилось. Маленькие умные глазки засияли. Сеид Мустафа был счастлив тем, что благодаря Священной книге смог разрешить маленькую проблему двадцатого века. Весь его облик говорил: пусть знают неверные, где записана истина!

Я обнял его, поцеловал и с легким сердцем отправился домой. На пустынных ночных улицах шаги мои звучали уверенно и твердо. Теперь я нашел поддержку в Священной книге, у старого султана и всезнающего Мустафы.

Степь — ворота в таинственный и непостижимый мир. Мой конь мчится, оставляя за собой облако пыли. Подо мной мягкое, словно набитое пухом, казацкое седло. Терские казаки спят, подложив эти седла под голову, и даже стоят на них. Все свое, имущество — каравай хлеба, бутылку вина, украденные в кабардинских селах золотые монеты — казаки возят в мешках, притороченных к седлу. Но мой мешок пуст.

Степной ветер свистит в ушах. Конь уносит меня в вечность этих серых песков. Мягкая кабардинская епанча защищает меня от ветра. Воины и разбойники придумали епанчу специально для походов и грабежей. Ее в один миг можно превратить и в палатку, в нее можно и завернуть награбленное добро. А как легко с ее помощью похищать девушек — закутанные в епанчу, они сидят тихо, как птички в клетке.

Я скачу к воротам Боз Гурд, стоящим недалеко от Баку, прямо в степи еще с незапамятных времен. Это две скалы, возвышающиеся посреди бескрайнего океана песка. Древние предания рассказывают, что праматерь тюркских народов Боз Гурд провела османцев через этот каменный проход к зеленым анатолийским лугам.

У этих скал в полнолуние собираются шакалы и степные волки и, задрав к небу морды, воют, как собаки, чующие покойника. Быть может, в Луне они видят покойника. Поразительно в собаках это чутье на смерть. Они начинают выть, когда человек еще жив, словно предчувствуют, что смертный час его близок. А ведь собаки одной породы с волками, которых Энвер паша привел на Кавказ. Как и мы, подданные Российской империи…

Я несся по бескрайней степи. Рядом, не отставая от меня, скакал отец. Он сидел в седле, низко склонившись к самой гриве коня, и походил на мифических кентавров.

— Сафар хан! — хрипло крикнул я. — Сафар хан, мне надо поговорить с тобой.

По имени я называл отца только в исключительных случаях.

— Говори на скаку, сынок. Когда всадник сливается с конем, и говорить легче.

Не издевается ли отец надо мной? Я стал немилосердно хлестать коня плеткой. Отец удивленно поднял брови, легким движением послал своего коня вперед. Мы снова оказались рядом.

— Слушаю, сынок, что ты хотел сказать?

В его голосе мне послышалась насмешка.

— Я хочу жениться, Сафар хан.

Наступило долгое молчание. Только ветер бил в лицо и свистел в ушах.

— Я построю тебе дом на берегу моря, — ответил, наконец, Сафар хан. Я приглядел одно замечательное местечко. А летом будешь жить в Мардакяне. Первенца назовем Ибрагимом, в честь прадеда. Если захочешь, подарю тебе и автомобиль. Впрочем, это бесполезная игрушка. У нас нет для него дорог. Лучше построим конюшню.