Он замолчал. Мы уже миновали ворота Боз Гурд и скакали теперь к морю, в направлении поселка Баилов.

— Мне поискать тебе невесту или ты уже присмотрел себе кого-нибудь? — голос отца звучал словно издали. — Нынешние молодые люди сами находят себе невест.

— Я хочу жениться на Нино Кипиани.

Ни единый мускул не дрогнул на лице отца. Его правая рука по-прежнему сжимала поводья.

— На Нино Кипиани, — повторил он. — У Нино Кипиани узкие бедра. Хотя, по-моему, у всех грузинок узкие бедра, но, несмотря на это, они рожают здоровых детей.

— Отец! — возмущенно воскликнул я.

Отец с улыбкой посмотрел на меня.

— Ты еще очень молод, Али хан. Для девушек хорошая фигура важнее знания языков, — сказал он и с абсолютным равнодушием спросил: — Когда ты хочешь жениться?

— Осенью, когда Нино окончит лицей.

— Отлично! Значит, ребенок родится в будущем году, в мае. Май счастливый месяц.

— Но, отец!

Казалось, отец издевается надо мной. Ведь я женюсь на Нино не из-за стройности ее талии или знания языков. Я женюсь, потому что люблю ее.

Отец снова улыбнулся. Потом натянул поводья и сказал:

— Степь пустынна. Давай где-нибудь остановимся и перекусим. Я проголодался. Вот прямо здесь и отдохнем немного.

Мы соскочили с коней. Отец достал из мешка хлеб и сыр. Отломив половину хлеба, он протянул его мне, но я не был голоден. Полулежа на песке, отец неторопливо ел, задумчиво глядя вдаль. Вдруг лицо его стало серьезным.

— Ты очень правильно делаешь, что женишься. Я женился трижды, но мои жены мерли, как осенние мухи. И вот теперь, как ты знаешь, я холост. Но если женишься ты, может быть, женюсь и я. Твоя Нино — христианка. Не позволяй ей приносить в твой дом чужую веру. Пусть ходит по воскресеньям в церковь, но священников чтобы в доме не было. Женщины — сосуд очень хрупкий, это надо помнить. Не бей ее, когда она будет беременна. Но не забывай, что хозяин в доме — ты, а она должна быть лишь твоей тенью. Ты знаешь — мусульманам разрешается держать четырех жен одновременно. Но будет лучше, если ты удовлетворишься одной. Конечно, если Нино окажется бесплодной, тогда — другое дело. Не изменяй жене. Она имеет право на каждую каплю твоего семени. Прелюбодей проклят во веки веков. Будь с ней терпелив. Женщины, как дети, только хитрее и злее. Это очень важно помнить. Делай ей много подарков, но если она что-нибудь посоветует, обязательно поступи наоборот.

— Но, отец, я же люблю ее!

— Вообще-то муж не должен любить свою жену, — проговорил отец, качая головой. — Мужчина должен любить родину, любить войну. Некоторые любят красивые ковры, редкое оружие. Конечно, бывают случаи, когда мужчина любит женщину. Ты и сам знаешь о любви Меджнуна к Лейли, читал газели Хафиза. Он ведь всю жизнь писал о любви. Впрочем, знающие люди говорят, что Хафиз не спал ни с одной женщиной. А Меджнун был самым обычным сумасшедшим. Поверь мне: мужчина должен оберегать женщину, а не любить ее. Таково повеление Аллаха.

Отец умолк. Я тоже молчал. Может быть, он прав. Не любовь должна быть для мужчины главным. Отцу лучше знать об этом.

Он неожиданно прервал молчание и засмеялся.

— Ладно, завтра я пойду к князю Кипиани и обсужу с ним этот вопрос. Или мир настолько изменился, что теперь молодые люди сами ходят свататься?

— Я сам поговорю с Кипиани, — поспешно сказал я.

Мы снова сели на коней и поскакали к Баилову. Скоро показался уродливый темный лес нефтяных вышек. Биби-Эйбат — район Баку, где находятся нефтяные промыслы. Его воздух пропитан смрадом нефти. У фонтанирующих скважин стояли рабочие с черными от нефти руками. Она стекала с их пальцев и капала на землю. Со стороны баиловской тюрьмы раздались выстрелы.

— Кого-то расстреляли? — крикнул я.

Но нет, в этот день в баиловской тюрьме никого не расстреливали. Выстрелы доносились из казарм бакинского гарнизона. Там солдат обучали военному делу.

— Хочешь навестить друзей? — спросил отец.

Я утвердительно кивнул, и мы направили коней к учебному плацу казарм. Ильяс бек и Мухаммед Гейдар проводили занятия в своих ротах. По их лицам ручьем струился пот.

— Напра-во! Нале-во!

Мухаммед Гейдар выглядел ужасно серьезным. Ильяс бек же напоминал покорную чужой воле марионетку. Они подошли к нам, поздоровались.

— Ну как, нравится вам военная служба? — спросил я. Ильяс бек промолчал.

— Как бы там ни было, — это получше гимназии, — хмуро сказал Мухаммед Гейдар.

— У нас сейчас новый полковой командир, — сообщил Ильяс бек. Шушинец, князь Меликов.

— Меликов? Не тот ли это Меликов, владелец знаменитого гнедого?

— Он самый. Легенды об этом коне ходят по всему гарнизону.

Мы помолчали. На плацу лежал толстый слой песка. Ильяс бек тоскливо посмотрел в сторону ворот. В его глазах была зависть.

— Ты, кажется, завидуешь Али хану? — сказал отец, положив руки ему на плечи. — Не завидуй. Он, кажется, намерен расстаться со своей свободой.

Ильяс бек рассмеялся:

— И верно, ведь ты собираешься жениться на Нино, не так ли?

— Самое время, — оживился Мухаммед Гейдар, — довольно бездельничать. Теперь ты узнаешь, почем фунт лиха. — В голосе его слышалось злорадство, но слова звучали слишком наивно.

Что могли знать о жизни Мухаммед Гейдар и его жена, не высовывающая носа из-под чадры?

Я попрощался с ними, и мы с отцом вернулись домой. Азиатские дома бывают прохладны. По ночам ты словно окунаешься в свежесть родниковой воды. А днем кажется, что попал в холодную баню. Я лежал на диване, когда зазвонил телефон.

— Умираю от жары и математики, Али хан, — услышал я голос Нино. Приди же, помоги мне.

А через десять минут Нино уже протягивала мне свои тонкие ручки. Нежные пальчики были в чернилах. Я расцеловал каждое чернильное пятнышко.

— Нино, я говорил с отцом. Он согласен.

Нино трепетала и смеялась, застенчиво поглядывая в сторону комнаты. Лицо ее разрумянилось. Она вплотную приблизилась ко мне и прошептала:

— Я боюсь, Али хан, очень боюсь!

— Чего ты боишься? Неужели экзаменов?

— Нет, — сказала она и отвернулась, устремив взгляд на море, а потом в притворном ужасе схватилась за голову:

— Ах, Али хан из города Икс в город Игрек едет поезд со скоростью пятьдесят километров в час…

Словно гора свалилась с плеч, и я, счастливый, уткнулся в ее тетради.

Густой туман с моря окутал город, и оттого свет фонарей на перекрестках зыбок и еле различим.

Я нервно расхаживаю вдоль берега. Сквозь пелену тумана почти не видно прохожих. Равнодушными или испуганными силуэтами они возникают передо мной и вновь растворяются в плотной серости.

Я споткнулся о широкую доску, валявшуюся на дороге, и упал на какого-то амбала. Он что-то жевал, судя по всему, анашу и, уставившись бессмысленным взглядом в пространство, пребывал в настоящий момент в глубоком забытье. С досадой треснув его по спине кулаком, я пошел дальше.

В окнах домов мерцал свет. Я закрыл глаза и опять споткнулся о брошенную на дороге бутылку. Передо мной тут же возникло испуганное звоном стекла лицо какого-то иранца.

Из тумана выплыл чей-то толстый живот, и я услышал приветливый голос:

— Добрый вечер, Али хан.

Я поднял голову и увидел улыбающегося Нахараряна. «Проклятье!» подумал я и хотел уже бежать, но Нахарарян крепко держал меня за руку.

— Вам не по себе, друг мой. Побудьте лучше со мной.

Его голос источал умиротворение и благожелательность. Вдруг страшная усталость навалилась на меня. Я покрылся холодным потом, и, казалось, вот-вот лишусь сил.

— Пойдемте-ка в ресторан Филипосянца, — предложил Нахарарян.

Я согласился. Мне было уже все равно, что происходит со мной.

Мы пошли по Барятинской к большому ресторану. Нахарарян продолжал держать меня за руку.

Расположившись в мягком кресле, он сочувственно сказал:

— Это горячность, Али хан, обычная кавказская горячность. Результат этой проклятой жары. Или чего-то другого? Может, есть другая причина, заставляющая вас бежать без оглядки?