Но те совхозные жатки были старые, разболтанные, с иностранными надписями, они достались совхозу еще от панской экономии. Эти же, перед нами, были новенькие, советские. Хоть солнце пряталось еще в тучах, но они блестели. Широкие их ладьи лоснились. Острые ножи ходили сейчас вхолостую, как в машинке для стрижки волос, и чувствовалось: попадись им навстречу колосья пшеницы либо ржи - они враз перегрызут их и положат первый слой колосьев ровной бороздкой на просторный и гладкий щит.

- Здесь такие машины делают? - протянул восторженно Петр. - Смотри, деталей сколько! Это не наши соломорезки!

- Конечно, здесь. Смотри, вон надпись. - И остроглазый Бобырь показал Маремухе на боку жатки фабричную марку: "УТСМ. Первомайский машиностроительный завод имени лейтенанта П.П.Шмидта".

- А что значит УТСМ? - не унимался Петро. - Это, наверно, станция, куда их направляют.

- Какой недогадливый! - сказал я, вспомнив эту же надпись в наших путевках. - УТСМ означает: Украинский трест сельскохозяйственного машиностроения.

- Какие машины! - восторгался Бобырь. - Собрать их чего стоит! Посложнее, чем мотор от мотоциклетки. Здорово, что нас сюда направили!..

Вахтер послал нас к маленькому одноэтажному домику в глубине заводского двора. Мы остановились в нерешительности перед дверью, обтянутой черной клеенкой. На двери было написано: "Отдел рабочей силы".

- Кто же будет говорить? - спросил Бобырь, оглядывая нас. Видно было, что в эту решительную минуту он волновался.

- Василь - наш бригадир, он пускай и говорит, - поспешно буркнул Маремуха.

- Давайте путевки! - сказал я.

В длинной комнате с низеньким потолком трещала машинка. Около завитой светловолосой машинистки, жуя в зубах папиросу, стоял, диктуя, высокий молодой парень в клетчатом сером костюме. Волосы его были напомажены. Сразу бросались в глаза его огромные туфли лимонного цвета с длинными острыми носами. Черный галстук в твердом воротнике его крахмальной рубашки был завязан бантиком. Брюки на парне модные, в дудочку, хорошо выутюженные и короткие - выше щиколотки.

"Вот пижон!" - подумал я.

- "...Таким образом, контингент рабочих завода постепенно растет", диктовал сквозь зубы напомаженный парень и, завидя нас, удивленно спросил: По какому делу?

- Здравствуйте! - Я шагнул к франту ближе. - Вот! - и протянул ему путевки.

Он нахмурился, вынул изо рта изжеванную папироску, молча прочитал одну за другой все путевки и, возвращая их мне, сказал глухим баском:

- Аут!

- Что? - переспросил я.

- Не требуется, - с презрительной миной ответил франт.

- Нам их в школе выдали. От ВСНХ, - быстро затараторил Бобырь.

- Я грамотный, - косясь на Бобыря, сказал парень в "дудочках". Повторяю: рабочие данных квалификаций нам не требуются.

- Товарищ, но мы же направлены на ваш завод! - сказал я, глядя прямо в серые глаза франта.

- А я вас не приглашал! - И он, как в театре, развел руками. - Какие могут быть претензии, странно! К тому же каких-нибудь полчаса назад я принял на завод уже одного вашего выпускника... Леокадия Андреевна, как фамилия того блондина? Ну, того, что, вы сказали, похож на вашего знакомого товарища Крючкова.

- Тиктор, Яков Денисович! - глянув в какую-то бумажку, вяло сказала машинистка. - И не на моего знакомого, а на донского казака Кузьму Крючкова! - С этими словами машинистка отвернулась от франта и скучающим взглядом посмотрела в окно.

- Видите. Было одно место - Тиктора принял. И, кстати сказать, на свой страх и риск принял, ибо, если об этом узнает городская биржа труда, мне могут хорошую вздрючку дать! Своих, местных, на очереди хватает. Даже футболисты есть... Вот! А вас, молодые люди, к сожалению... Увы! - И франт опять развел руками.

- Мы же пятые разряды имеем! - воскликнул Петро. - Столько учились...

- Знаю и понимаю, - прервал Петра франт и выбросил в форточку окурок. Сам происхожу из рабочего сословья и вполне понимаю ваше затруднительное положение, но сплошной апсайт!

Тронутый участливым тоном, который послышался в словах франта, я спросил:

- Что же нам делать?

- Поезжайте в Харьков. Ночь езды. Пусть ВСНХ вас перенаправит на другие заводы. В Донбасс, что ли. Вам же все равно.

- Что значит "все равно"? - возмутился Маремуха. - Откуда у нас деньги еще и в Харьков ехать? Мы на последнюю стипендию сюда кое-как добрались.

- А я здесь ни при чем, - сказал франт и поглядел в окно, видимо, желая, чтобы этот неприятный для него разговор был окончен побыстрее.

Я смотрел на выутюженные лацканы его тесного пиджачка, на загорелую, сильную, ну прямо бычью его шею, на старательно вывязанный бантик и думал: "Что же делать? Что сказать ему еще, этому нарядному дылде, который не хочет понять страшного нашего положения?"

Однако, чувствуя всю глупость и бесцельность таких действий, я сказал друзьям тихо:

- Ну что ж... Тронулись, раз такое дело...

- Оревуар, - буркнул франт и подошел поближе к машинистке, чтобы диктовать дальше.

Выйдя во двор первым, я присел на холодную каменную ступеньку.

Двое рабочих в брезентовых куртках, выпачканных ржавчиной, катили по рельсам вагонетку, полную мелкого, но почему-то поржавевшего литья. Я с большой завистью смотрел на рабочих, хотя они были заняты работой черной, не требующей большого умения.

- Что же будем делать, а, Василь? Чего ты уселся? Слышишь! - стоя надо мной, пробубнил Маремуха.

- Мы дураки, что связались с тем извозчиком! Это я виноват! Надо было с Тиктором идти. А теперь он уже зачислен, а мы на улице! - признался растерянно Бобырь.

Слова Бобыря, его испуганное, жалкое лицо, покрытое россыпью веснушек, вернули мне хладнокровие.

- Извозчик тут совершенно ни при чем, Саша. Ну ладно, прибежали бы сразу вчетвером сюда, а место одно. Что дальше? Тебя, допустим, приняли бы, а мы что?

- Ты не сердись, Вася! Посоветуй лучше. Ты же и в Харькове был, путевки эти доставал... - очень миролюбиво сказал Бобырь.

Внезапно в мозгу моем пронеслись напутственные слова директора нашего фабзавуча Полевого: "Не отходите в сторону, когда на вашем пути встретятся неудачи. Не пасуйте. Зубы стисни - и снова вперед!"