Чейз Мерриам, по-испански не говоривший, но нахватавшийся в романских языках на базовом уровне во время учебы, как раз пытался перевести эту фразу («ТОЛЬКО БОГ ЗНАЕТ чего-то там...»{77}), когда изящный диск из алюминиевого сплава, недавно снятый с беспомощной «Акуры Легенд» где-то на улицах этого города, соскользнул с крыши микроавтобуса, отрикошетил от покрытия и прыгнул в салон «Мерседеса» через лобовое стекло, угодив Мерриаму прямо в лоб.

В тот момент, когда диск после рокового отскока взлетел над дорогой, пылая метеором в свете фар, окружающий мир превратился в крэш-тестовую лабораторию «Мерседес-Бенц». Чейз Мерриам, разумеется, выступал в роли манекена. Но события развертывались перед ним с кристальной чистотой, как перед тевтонскими инженерами в белых халатах, напряженно всматривающимися в замедленное видео. Все происходило беззвучно и очень, очень медленно, и когда машина врезалась через несколько минут после первого удара в какой-то монументальный объект – он не знал точно, во что именно, но если верить ощущениям, это случилось уже очень далеко от дороги, а машина за все эти минуты ни разу не оказалась в сколько-нибудь горизонтальном положении – он наконец увидел развертывающийся перед ним воздушный мешок, трепетавший, как белый флаг под ураганным ветром.

Машина продолжала скользить, катиться и что-то перепахивать еще очень долго, и при этом все время пеняла курс, как Волшебная Пуля, сновавшая между Кеннеди и Конналли{78}. Каждый удар и каждый переворот добавляли к первоначальному ущербу, вероятно, тысяч по пять долларов. Через некоторое время Мерриам почти заскучал: он, должно быть, успел проложить усеянную металлическими обрывками и сплющенными дорожными знаками полосу до самого Йонкерса. Но в конце концов машина остановилась. Внутренне ухо настаивало, что он крутится на лопинге, но левая рука определенно вывалилась наружу через отсутствующее двойное остекление окна и покоилась на какой-то поверхности – плотно прибитой неорганической нью-йоркской грязи – и эта поверхность была неподвижна.

До этого момента он не ощущал даже слабого намека на боль, но с машиной было явно что-то не так. Поскольку глаза его сначала залило кровью, а потом они очень быстро заплыли, ему предстояло разобираться во всем с помощью других органов чувств. Однако если не вдаваться в детали, то дело обстояло так: его «Мерседес-Бенц» лежал на крыше, а он висел на ремне безопасности и плечевой вязке; ноги его покоились на рулевом колесе, а колени упирались в поворотники.

Телефон был прямо под рукой, он мог его нащупать и знал, какой кнопкой он включается. После этого ему надо было только набрать «911». Но он не видел цифр. Он нажал клавишу быстрого набора – ту, на которую был повешен его домашний номер. Он просто скажет Элизабет позвонить в полицию. Но сейчас была уже почти полночь и Элизабет отключила сигнал и легла спать; трубку взял его собственный автоответчик.

Он подумал, не надиктовать ли последнее послание к миру. Элизабет поутру увидит мигающий огонек и прослушает сообщение; она позвонит в полицию и те найдут его, уже мертвого от скуки. Эту запись можно будет воспроизвести на похоронах. Сообщение должно быть сухим, спокойным, остроумным и исполненным благородства.

Эту идею, впрочем, можно было воплотить в жизнь и попозже. Поэтому он остался висеть на ремнях, обдумывая варианты. На всех остальных клавишах были забиты разные деловые контакты. Ни по одному из них в это время суток ему не ответят. Набор «911» оказался сложнее, чем представлялось, поскольку кнопок на телефоне было полно и наощупь они ничем одна от другой не отличались.

– Ты в порядке? – раздался голос. Мужской голос.

– Что? – сказал Чейз Мерриам.

– Охренеть, чувак, просто охренеть, – произнес голос. – Поверить не могу, что ты жив. Вот это зверская машина, чувак!

Левая рука, которая по-прежнему свисала из окна, похоже, вообще потеряла способность двигаться. Мерриам потянулся через грудь правой рукой и выставил телефон в окно.

– Не могли бы вы набрать «911»?

– Конечно, – сказал пришелец.

Чейз Мерриам слышал, как тот вертит телефон в руках, разбираясь в его устройстве, а затем – троекратный электронный писк.

– Здравствуйте, офицер, – сказал мужчина, – я хочу сообщить об ДТП в Форт Вашингтон Парк. У реки. Тут машина перепрыгнула через ограждение хайвея и теперь лежит кверху колесами. И я думаю, вам надо спешить изо всех сил, потому что этот чувак застрял в машине, а район очень плохой. Тут полно скверных криминальных типов, которые за доллар вырежут ему сердце, и все они собираются вокруг автомобиля прямо сейчас, как шакалы вокруг раненого зверя, выжидая подходящий момент для нападения. А? Нет, извините, я не назову свое имя. Окей. Пока.

– Спасибо, – сказал Чейз Мерриам.

– Нет проблем.

– А вот насчет шакалов – это было всерьез или как?

– Блин, чувак, где ты, по-твоему, находишься? В Кэйп-Мэй{79}? – сказал мужчина. – Мы типа в паре кварталов от самого большого приюта для бездомных в Нью-Йорке. Тут по улицам бродят только те, кого не пустили в приют , потому что слишком уж они здоровенные, злобные и страшные.

– Берите, что хотите, – сказал Чейз Мерриам. – Мне все равно.

– Окей. Начнем с часов.

Он взял Мерриама за руку, которая тут же разболелась, и повозившись немного, сообразил, как расстегнуть браслет.

– Это что еще за часы такие? Выглядят, как какой-то дешевый кусок электронного дерьма.

– Долгая история.

– Ладно, предположим, кто-нибудь захочет найти твой бумажник...

– Убей меня бог, не знаю, где его искать, – сказал Чейз Мерриам. – Надо думать, вывалился по ходу дела.

Мужчина просунулся в машину и охлопал Мерриама, но бумажника не обнаружил.

– Есть в этой колымаге лампочка? – спросил он.

– Уверен, что наличие лампочке обязательно для больших мерседесов. Она, наверное, сломалась.

– Ага, – согласился мужчина грустно. – Наверное, придется все обшаривать.

Он приподнял левую руку Мерриама и отодвинул ее в сторону, осторожно, но решительно. Затем он улегся на живот, заполз внутрь по грудь, прижав Мерриама к сиденью, и принялся шарить по потолку машины, который теперь стал полом.

– Проклятье, – сказал он. – Его нигде нет. Ты уверен, что у тебя был бумажник?

– Так точно. Может, его выбросило из машины?

– Дерьмо, – сказал мужчина. Он забрался внутрь еще глубже, по пояс, еще сильнее вдавив Мерриама в сиденье. Судя по его дыханию, с тех пор, как он держал в руках зубную нить, прошло несколько десятилетий.

За закрытыми веками Чейза Мерриама замерцал теплый розово-оранжевый свет.

– Дерьмо! – повторил мужчина и яростно задергался, пытаясь поскорее выбраться обратно. В процессе он слегка усугубил причиненный Чейзу Мерриаму ущерб. – Сроду они не приезжали так быстро!

– Не двигаться! – проорал неподалеку голос, который мог принадлежать только копу. – Вы арестованы!

Ответом ему был топот. Мужчина бросился бежать. Коп последовал за ним; они продрались через какие-то кусты и скрылись. Затем снова донесся звук шагов: спокойных, неспешных.

– Отличная машина, – сказал коп. – Я и не знал, что эти красотки бывают полноприводными.

До начала дебатов оставалось меньше пяти минут. Вдобавок к гигантскому выставочному залу, где по большей части и проходило Межгородское Собрание, в «Маккормик Плейс» имелся собственный театр, который сейчас заполняли представители публики, выбранные случайным образом из десяти тысяч типичных американцев Огла.

Элеанор Ричмонд, находясь в гримерке во власти профессионального гримера, поразилась тому, что вовсе не волнуется.

Это было странно, поскольку очень скоро ее должны были показать по национальному телевидению. В последнее время она довольно часто попадала на национальное телевидение, но в этот раз ей предстояло вступить в словесную схватку с тремя людьми, каждый из которых был куда искушеннее ее. Уж не пресытилась ли она известностью настолько, что ей теперь все равно?

Кто-то стукнул в дверь и тут же распахнул ее, так что Элеанор не успела послать визитера подальше. Это оказалась Мэри Кэтрин Коззано. Она быстро проскользнула в комнату, нервозно оглянувшись через плечо, и спиной захлопнула дверь. В руках у нее был букет голубых цветов.

– Простите, я не хотела, чтобы меня здесь видели, – сказала она. – Пойдут разговоры, что у меня завелись любимчики.

– Эти цвета – их подарил вам поклонник или просто какой-то подхалим? – спросила Элеанор, рассматривая букет. – Красивые.

– Взяла у флориста, – сказала Мэри Кэтрин. – Они для вас.

– О, как мило! Спасибо!

– Я взяла голубые, они символизируют правду, – сказала Мэри Кэтрин, – потому что вы всегда говорите правду.

– Ну, не всегда, – сказала Элеанор, – но достаточно часто, чтобы у окружающих при виде меня начинался трясунец.

– Выглядите великолепно, – сказала Мэри Кэтрин. – Надеюсь, вы их перещелкаете.

Элеанор не удавалось уловить причину собственного бесстрашия, пока она не уселась на свое место. Пришла она последней. Остальные диспутанты были: белый мужчина; англизированный латиноамериканец; женщина среднего возраста, светловолосая и голубоглазая. И все блистали совершенством. У всех были красивые лица с крупными, ясными чертами, которые хорошо выглядят по телевизору. Они были уравновешены, подстрижены, накрашены, одеты и подготовлены. Она чувствовала себя так, будто вломилась на вручение «Оскара».

Ей отводилась роль манекена, не более. Шансов стать кандидатом в вице-президенты Уильяма Э. Коззано – какую бы там симпатию они с Мэри Кэтрин друг к другу неиспытывали – у нее не было никаких. Вот поэтому она и не волновалась.

Менее чем в сотне ярдов от участников дебатов Кир Резерфорд Огл сидел в удобном крутящемся кресле в центре Ока Ки. На время Национального Межгородского Собрания платформу с контейнером ГОСПОД загнали в самое сердце «Маккормик Плейс», соорудив всю остальную инфраструктуру вокруг него – платформа, на которую каждый вечер поднимались Коззано, располагалась прямо над ним.