Уровень вовлеченности сегодня был хоть куда – светились аж девяносто девять экранов. СОР-100 поначалу была несколько неорганизованной и ненадежной группой, но благодаря постоянной практике сплотилась и дисциплинировалась.

Это успокаивало, потому что Ки Оглу было страшно. Номер с вице был самым трудным. Практически все его запарывали. За последнюю неделю Огл глаз не мог сомкнуть, не увидев висящие перед ним призрачные лица: Никсон, Агню, Иглтон, Буш, Куэйл, Стокдейл{80}.

Максимум, что Огл мог сделать – это собрать четырех самых лучших из известных ему людей – то есть выглядевших на экране эффектнее всех прочих – посадить их рядком перед камерами и замерить реакцию зрителей. Разумеется, пришлось задействовать модератора, чтобы задавать им вопросы. Сами по себе вопросы не имели значения, так же, как и ответы. Требовалось было только снять их лица и записать голоса. Самой же сложной частью задачи оставалась интерпретация данных. Потому что чем глубже он погружался в это дело, тем больше причудливых нюансов обнаруживал в умах СОР-100.

Мэй Хантер сидела недалеко от берега Гудзона, красила губы и любовалась закатом над Нью-Джерси. Она обнаружила эту помаду сегодня днем в мусорном ведре женской уборной в Публичной библиотеке Нью-Йорка и сочла ее оттенок подходящим. Помада была классная и совершенно новая; какая-то ветреная бабенка прикупила ее, должно быть, где-нибудь на Пятой Авеню, заскочила в библиотеку, чтобы подмазаться, и решила, что при обычном освещении она не так уж и хороша.

Мэй Хантер восхищалась этой решительностью, способностью выкинуть совершенно новую помаду только из-за неправильного оттенка. Большинство женщин донесли бы ее своего туалетного столика, где бы она и простояла следующие двадцать лет. Но здесь, в Нью-Йорке, каких только людей не встретишь. У здешнего народа стандарты повыше. В них нет этой всеобщей готовности терпеть несовершенство. Помада, определенно, была выброшена женщиной не из простых.

Мэй находила множество интересных вещей в уборных Нью-Йоркской Публичной. В здание не разрешали проносить еду, поэтому мусорные ведра были чистые. Кроме бумаги в них практически ничего и не было, так что все хорошее, вроде этой помады, сразу бросалось в глаза.

Мэй Хантер проводила в библиотеке очень много времени, поскольку у нее не было работы, семьи или дома, которые могли бы отвлечь ее от главной жизненной миссии, заключающейся в изощрении интеллекта. Последние несколько месяцев она прорабатывала «Упадок и разрушение Римской империи» Гиббона, добравшись до середины пятого тома из семи.

Чтение занимало самое важное место в ее жизни. Через полтора года после смерти мужа она обнаружила, что вполне способна спать на улице и питаться из мусорных баков. Она преодолела неуверенность и страх. Ее дважды насиловали – она справилась и с этим. А вот невежество приводило ее в ярость. Все эти люди вокруг, ночующие в парках, клянчащие милостыню у Портового управления, вписывающиеся в ужасные приюты для бездомных – ни один из них даже не пытался как-то развивать свой ум. В Нью-Йорке нельзя было пройти и десяти шагов, не наткнувшись на валяющийся на мостовой экземпляр «Нью-Йорк Таймс», лучшей газеты в мире – и никто из них не удосуживался его подобрать. Как бывшего учителя начальной школы это ее по-настоящему бесило. Так много интеллектуальной мощи, потраченной зря.

Другой вещью, вызывающей ее неодобрение, была неспособность людей следить за собой, и потому помаду она постаралась наложить как можно аккуратнее. Покончив с этим, она нашла местечко поудобнее и устроилась у основания невысокой насыпи с торчащими поверху редкими кустиками.

Раздавшаяся неподалеку музыка заставила ее подпрыгнуть. Кто-то включил транзистор в кустах у нее за ее спиной.

– Эй! – сказала она. – Есть тут кто-нибудь?

Никто не отозвался.

Стемнело уже прилично. Она встала и всмотрелась в кусты.

– Эй!

Музыка затихла и сменилась голосом ведущего.

– В рамках Общенационального Межгородского Собрания четыре претендента на пост вице-президента обсуждают проблемы...

Она была почти уверена, что в кустах никого нет. Она прошлась взад-вперед перед ними, вглядываясь в просветы между ветвями. Что-то там светилось. Как будто крохотный телевизор. И никого рядом. Она обнаружила своего рода проход сквозь заросли – как будто кто-то пробежал сквозь них, придавив ветви. Она пробралась по нему и подобрала источник звука и света: часы Дика Трейси.

Она задумалась, стоит ли их брать. Их явно украли и бросили тут, и вор мог еще вернуться за ними.

Она посмотрела на экран. Он оказывал телепрограмму: дебаты с участием четырех человек, которые метили в вице-президенты при Уильяме Коззано. Ведущий представлял их по очереди, и они кивали камерам.

– Брендон Ф. Дойл, бывший конгрессмен от Массачусетса, сейчас занимает должность в Университете Джорджтауна, – это был симпатичный мужчина ближе к пятидесяти, но выглядящий моложе своих лет. Дойл кивнул и улыбнулся в камеру, не разжимая губ. Он ей не понравился.

– Марко Гутьеррес, мэр Браунсвилла, Техас, и сооснователь международной экологической группы «Токсичные Границы», – крупный латиноамериканец с большими черными глазами и при усах. Он сидел, откинувшись в кресле и поглаживая усы пальцем. Когда прозвучало его имя, он отнял руку от лица и помахал камере.

Мэй Хантер защелкнула часы Дика Трейси на запястье. Ей захотелось досмотреть до конца хотя бы эту программу.

Камера переключилась на светловолосую и голубоглазую женщину с одной из тех профессиональных стрижек, которые Мэй часто замечала у молодых женщин из центра. Не отводя взгляда, она смотрела прямо в объектив – довольно холодно.

– Лаура Тибодо-Грин, основательница и исполнительный директор «Санта-Фе Софтвеа», которой два года назад не хватило всего тысяч голосов, чтобы стать сенатором от Нью-Мексико.

И наконец, к изумлению и восторгу Мэй Хантер, на экране появилась она!

– И Элеанор Ричмонд из Александрии, Вирджиния, помощница покойного сенатора Калеба Маршалла.

Эта женщина была такой крутой! Она даже не взглянула на камеру и вообще никак не отреагировала на представление. Она просматривала какие-то бумаги у себя на коленях. Затем она окинула быстрым, спокойным взглядом все вокруг, но так и не удостоила вниманием ведущего или телекамеры. Как же она была похожа на принцессу!

И как ужасно он ее представил! Совершенно никак не отразил жизнь и труд Элеанор Ричмонд! Мэй Хантер знала о ней все, она следила за ее карьерой по найденным в мусорках страницам «Нью-Йорк Таймс». Элеанор была героиней нашего времени! Мэй выбралась из кустов и села на берегу Гудзона, чтобы спокойно полюбоваться на свою подружку Элеанор.

Дебаты вел Маркус Хейл, поседевший бывший диктор, достигший той точки в карьере, когда он волен был сам определять свои обязанности. Сейчас он работал на телеканале «Северная Америка», поскольку здесь его не прерывали то и дело посреди предложения, чтобы впарить американской публике средства от геморроя. И теперь, когда кампания Уильяма Э. Коззано превратилась в общепризнанный Феномен, он со всей готовностью согласился выступить модератором дебатов между потенциальными вице-президентами. Он открыл их одним из своих фирменных длинных вступлений, которое сам предпочитал называть аналитическими. В конце концов он добрался до первого вопроса.

И вопрос оказался непростой.

– Все вы молодые люди, чуть за сорок. Вы уверенно можете рассчитывать прожить еще по крайней мере двадцать пять лет. Кто-то из вас, и даже, возможно, не один, может даже сам стать президентом. К тому времени люди, которые родились сегодня, только-только выйдут на рынок труда, и их успех на этом рынке будет зависеть главным образом от экономических и образовательных инициатив, реализованных в следующем десятилетии. Эти инициативы особенно важны для беднейших слоев населения, которые сегодня практически лишены каких-либо возможностей. И здесь не требуется уточнять – я знаю, и вы знаете, что я говорю о чернокожих горожанах. Мой вопрос: какой будет жизнь этих людей через двадцать пять лет, и что бы вы предприняли, чтобы эту жизнь улучшить?

Брендон Ф. Дойл из Массачусетса вызвался первым, и вид у него был испуганный. Такому древнему старику, как Маркус Хейл, было проще простого вытащить на свет столь пугающе сложную проблему. Такому, как Дойл, было куда как труднее разобраться с последствиями, особенно если учитывать присутствие чернокожей женщины, которая могла сшибить его влет в любой момент, когда ей заблагорассудится.

– Ну, прежде всего, Маркус, позвольте заметить, что возможности – для всех, и белых, и черных – это функция образования. Этот принцип принимается особенно близко к сердцу у нас в Массачусетсе, которой может похвастаться множеством блестящих образовательных заведений. Я надеюсь – и намереваюсь добиваться этого – что через двадцать пять лет очень многие из тех, о ком вы говорили, поступят в университет, или в юридический либо медицинский ВУЗ, и произойдет это при полной поддержке правительства, которое начнет относится к этим вопросам со всей серьезностью. И это не то же самое, что поддержка затратных правительственных программ. Я предпочитаю рассматривать образование как сферу инвестиций, а не трат.

Следующим был Марко Гутьеррес, флегматичный, спокойный и уверенный. Эта спокойная уверенность, как и одежда, была подобрана специально, чтобы он выглядел крутым нортамерикано, а не импульсивным, эмоциональным мексиканцем, которых так боялись избиратели из Дулута.

– Что ж, всячески поддерживаю то, что сказал мой друг Брендон, но кое в чем мы с ним все-таки расходимся. Смотрите: образование детей – это моральная обязанность правительства. Не имеет значения, сколько оно стоит. Утверждать, что образование – это выгодная инвестиция, значит не понимать его смысл. Даже если оно будет стоить каждого пенни в закромах Казначейства, мы должны дать нашим детям самое лучшее образование – потому что это правильно.