— А говорить, значит, будем все–таки о нем?

Алевтина осушила рюмку, зажмурилась, но больше ничем не показала, что ей плохо.

— Не только.

Светлана Владимировна тоже выпила. И вместе с глотком «мартеля» в ее сознание проникла и новая мысль.

— Не только? Аля, так, может, о нем и о тебе? Ты за этим пришла? Знаешь, что я тебе скажу? Забирай! Ничуть не обижусь. Вся обида перегорела, когда я узнала об этой официантке. Ядреная, тупая молодуха. Знаешь, как это бьет по нервам женщины в ботоксе? Меня будто в деревенском туалете утопили.

— А если я твоя подружка, то не так страшно?

— Не группируйся, я ведь не обидеть хочу. Сделаем друг другу доброе дело. Моя заноза уменьшится, и ты наконец заживешь с суженым. А что ножки кривоваты и пузцо пивное, так чего уж в нашем–то возрасте носом вертеть. А деньги у него я не все отберу. Да и нет у него по большому счету ничего. Пока ситуация с Аскольдом не прояснится, все в подвешенном состоянии.

— Это ты так за меня радуешься?

— Брось, давай еще выпьем.

— Давай, только теперь за другое.

— За какое?

— Знаешь, Света, а ты сейчас говоришь совсем как Митя.

— То есть?

— Он всегда, вспомни, к каждому слову цеплялся, все время пытался скаламбурить.

— Это заразно, признаю. Но ты давай тостуй, подруга.

Выпили все же без слов. Отдышавшись, Алевтина сказала:

— Пусти ты его к сыну!

— Кого? Э нет, подруга, и не тостуй за это, и не говори. Никогда!!

— Почему?

Светлана Владимировна, нахмурившись, вышла с кухни, тут же вернулась с уже зажженной сигаретой во рту. И такая же нахмуренная.

— Понимаешь, Миша мой сын.

— Этого никто не оспаривает.

Выдохнув клуб дыма, курильщица раздвинула его вертикальной ладонью, чтобы лучше видеть собеседницу.

— Тебе не мешает?

— Немного, но я потерплю.

— А я не потерплю, чтобы в мои отношения с сыном кто–либо вмешивался.

Алевтина помолчала:

— Это ты мне?

— Нет. Это я ему. Митеньке.

— Но он…

— Он сволочь!

— Да, но…

— Неудачник, трус, слабак и ничтожество!..

— Пусть так, Света, но он еще и отец…

Светлана Владимировна вдруг захохотала и выпустила изо рта столько дыма, как будто затягивалась сразу десятком сигарет.

— Какая ты дура, Аля!

— Я тоже неудачница, я трусливая, я дура… Но что Миша — сын Мити, ты отрицать не можешь!

— Могу!

Наступило туповатое молчание, в основном в исполнении Алевтины. Светлана надменно дышала на нее дымом.

— Ну, говори, Аля! Что ты хочешь этим сказать? «Света, какой ужас! Кто настоящий отец?» Теперь ведь начинается самое сладкое. Самая сочная часть будущей сплетни. И вот что отвечу: я не пошутила. Митя за всеми своими увлечениями, пьянством несусветным, порывами–полетами во сне и наяву не заметил даже, что мальчик–то не его. И это был не всплеск, не курортный роман, как ты, наверно, подумала. Не молодой практикант, и не моложавый начальник, и не научный руководитель. Это все можно было бы забыть. Чего в жизни не бывает. Изменила, отряхнулась и наплевала. Не–ет. Что молчишь?

— Я все поняла, — глухо сказала Алевтина, поднимаясь.

— Что ты поняла? Надеюсь, понятно, почему я не хочу, чтобы Митя встречался с Мишкой? Это не каприз. Не желаю травм — хотя бы сыну.

— А Миша знает?

— Ты что — дура?! Ты куда?

— Я все поняла.

— Ты что в пол смотришь? Да куда ты?

— Я пойду, пойду. Я никому ничего не скажу, можешь не волноваться.

— А я и не волнуюсь. Надоело волноваться. Если он еще раз сунется с вопросами, я сама ему все расскажу. Аля, стой, что ты поняла? Может, какую–нибудь ерунду взяла в голову? Расскажи, посмеемся!

Дверной замок защелкнулся с безапелляционным звуком.

Нина Ивановна Малютина пребывала в полнейшей растерянности. Как всегда, не зная, что ей делать, она мыла посуду. Уже дважды мытую. Ей лучше думалось, когда руки были заняты делом. В загородном бардаке «Стройинжиниринга» посуды припасено было много и, сколько ее ни били разгульные гости, оставалось всегда достаточно. Так что у сестры–хозяйки было сколько угодно времени для размышлений. Времени было достаточно, но не хватало еще чего–то, чтобы разобраться в происходящем.

А происходило вот что: вчера поздно ночью в «Сосновку» явился Дир Сергеевич. Он был уже пьян и потребовал, чтобы ему дали еще выпить. Конечно, дали. И сколько угодно. Как и следовало ожидать, это не пошло на пользу. Он и в самом начале визита говорил странно, а потом уж и совсем впал в полную бессвязность. Можно было, правда, догадаться, что ему плохо, чем–то он очень расстроен. Все знакомые его — видимые и невидимые — были названы предателями и ничтожествами. Особенно доставалось «жирной змее» и ее подруге «вобле», наиболее густой яд был излит в их адрес. Идентифицировать этих гражданок Нина Ивановна не смогла. За строем обличаемых «нелюдей» мелькал светлый образ сына Миши. Многажды было объявлено, что поездка к нему состоится! Кто бы и что бы ни мешали!

Нина Ивановна была осведомлена о том, что ребенок четы Мозгалевых учится за границей, но для нее было новостью, что между сыном и отцом пролегло не только расстояние, но и злое недоразумение. Если не сказать решительнее. У Нины Ивановны тоже был сын, и он тоже в настоящий момент был вне дома, так что она, как никто другой, понимала родительскую горечь разлуки. Впрочем, шеф был человеком экстравагантным, можно было себе представить, как от него натерпелись близкие, хотя бы в последнее время. Одна эта официантка чего стоила. Не только Светлане Владимировне, но даже и ей, простой горничной. Так что, понимая Дира Сергеевича, Нина Ивановна не переставала его осуждать. А пьяный бред его — в силу той же экстравагантности — не более чем бред, набор пьяных слов, никак не связанных с реальным положением трезвых дел.

— Я останусь здесь! — вдруг внятно объявил «наследник» посреди потока своего словесного поноса.

— Сейчас приготовлю ваш номер.

— Я останусь здесь и не поеду домой.

— Да–да, я поняла.

— Но я не пойду в свой, в «наш» номер. Меня вырвет!

— Но как же быть, второй отдельный люкс занят, есть только обычные спальни в крыле для обслуживающего персонала.

— Я не обслуживающий персонал.

— Разумеется, еще бы, Дир Сергеевич, я попробую поговорить насчет люкса, хотя уже поздно…

— Нет, — сказал «наследник», стеклянно глядя на горничную, — я буду спать у тебя.

— Как у меня?

— Объяснил же, дуре: не могу я в тот номер. В «ту» постель — это значит в твою. Отведи.

Перемещение тела состоялось. Дир Сергеевич уснул уже в процессе падения на подушку и замер: нос в одну сторону, галстук в другую. Чувства Нины Ивановны вообще не могли выбрать никакого направления, все клубилось у нее в голове. Она не знала, что ей думать и что делать. Неприятный, но богатый мужчина вдруг сваливается прямо в ее кровать. Прямо в кровать, но в невменяемом состоянии. Она, конечно, всего лишь горничная здесь, но отлично знает, что нравится мужчинам в свои ухоженные, строгие тридцать восемь. А кто его знает, а вдруг и сам «наследник» задумался о чем–то подобном. Жена — обрюзгшее прошлое с претензиями, любовница — безмозглая зоологическая молодость. А тут вспоминается вариант номер три. Умница, моральная чистюля, хорошистка по внешности. А английского мальчика — усыновим! Будет два мальчика в семье.

Конечно, Нина Ивановна тут же попыталась вылить ушат трезвости на свой песочный замок. Во–первых, сам Дир Сергеевич, если брать его как мужской экземпляр, до такой степени не подарок, хоть с бородкой, хоть без нее, хоть в запое, хоть в повседневной своей неврастении. Потом, он не сказал все же ничего настолько определенного, чтобы так воспарять в помыслах. Подождем мудрого утра. Что делать с телом? На какие действия дает право факт его нахождения в ее постели? Наверно, можно снять с него плащ и пиджак. Разумеется, туфли. Туфли, но не носки. Кстати, ноги у него пахнут отвратительно. Надо бы снять галстук, расстегнуть ворот рубахи, как бы не задохнулся, но для этого придется совершать слишком ответственные прикосновения к шейно–головной части лежащего. Нина Ивановна заставила себя это сделать. Нехорошо, чтобы человек, пусть даже и пьяный, так мучился. В конце концов, она ему не жена, чтобы мстить за появление на бровях.