Кажется, все. Она открыла форточку и набросила на полураздетое тело покрывало. И отправилась в проклятый люкс.

А утро одарило матерым снегопадом. И автомобильным сигналом у ворот. Он был какой–то странный, как будто тяжелые хлопья налипали на звук во время его распространения. Из снегопада появился мрачный Рыбак. Потребовал себе яичницу и сто граммов горилки. О цели визита заявить не захотел. Нина Ивановна с некоторым вызовом сообщила, где и в каком состоянии находится Дир Сергеевич, она и хотела, и не хотела, чтобы о ней что–нибудь такое подумали. Роман Миронович пожелал взглянуть: «Может, уже проснулся?» Заглянули в цокольный этаж. Нина Ивановна открыла дверь. Роман Миронович спросил почти сразу, как увидел лежащего шефа:

— Что это с ним?

Дир Сергеевич лежал на спине, содрогаясь и пульсируя всей верхней частью тела, по очереди хватаясь вялыми ладонями за грудину.

Они бросились к нему.

— Переворачивай! — скомандовал Рыбак. — Воды, нашатыря!

Вскоре у постели «наследника» уже собралась целая толпа обслуги.

Роман Миронович помылся и сел за стол. Происшествие не отбило у него аппетита.

— Еще две минуты, и мы бы его хоронили! — подытожил он, ни к кому не обращаясь, хотя напротив него за столом сидел Валерий Игоревич Бурда.

За пару дней до этого его выставили из дому, куда он явился с непреднамеренным, но крайне подозрительным своим загаром и совершенно невразумительными объяснениями по поводу своего многодневного отсутствия. Оказывается, семью никто так толком ни о чем не предупредил. Коллеги! Податься было некуда, и он подался в «Сосновку». Чувствовал он себя настолько несчастным, что даже не испытывал никакой неуютности в присутствии Романа Мироновича, у которого должно было скопиться немало вопросов по поводу его, Бурды, поведения. Рыбак просто мрачно ел. Много, с каким–то озлобленным аппетитом. Выпил больше чем полбутылки водки, но это абсолютно никак не сказывалось на его отношении к миру и к Бурде. Он только поинтересовался, как там шеф. Желудок ему промыли, самого обмыли, переодели, даже особого похмелья не наблюдалось. Выпил две таблетки фенозепама, смотрит в потолок. Рыбак налил себе еще водки. Выпил, сжевал огромный соленый груздь и сказал:

— Пойду.

— Куда? — спросил зачем–то Валерий Игоревич.

— Пусть делают со мной что хотят, только я все ж таки не садист.

— Да?! — опять некстати удивился менеджер — получалось, что он всю жизнь считал Романа Мироновича именно садистом.

Но тот не заметил двусмысленности. Слишком сильное чувство терзало крупную фигуру охранника.

Младший Мозгалев лежал все там же, в комнате Нины Ивановны, он и в трезвом виде подтвердил свое нежелание вернуться на место своего короткого, болезненного счастья. Глаза у него были полузакрыты. Из–под налитых приятной тяжестью век он увидел фигуру в дверном проеме.

— Это ты? — Он не знал, у кого он это спрашивает, и ему было все равно.

— У меня письмо.

— Мне?

— Получается, что да.

— Зачем мне письмо?

Решимость Романа Мироновича, собранная невероятным усилием, здесь опешилась. К подобным вопросам он не был готов.

— Не знаю, просто письмо.

— От кого?

— От одной старушки.

— Ты же видишь, что я ничего не вижу. Как я буду читать?

Роман Миронович растерянно молчал.

— Может, ты сам мне прочтешь? Садись на стул тут рядом и читай.

Рыбак остолбенел: одно дело — вручить, сунуть, всучить, подбросить отвратительное письмецо и совсем другое — стать исполнителем главной роли в мерзком спектакле, которым, несомненно, станет чтение.

— Так что ж ты? Садись. Читай!

— Я… не умею читать… — признался Роман Миронович.

— Да–а? — искренне удивился лежащий. И кажется, начал раздумывать, как выйти из положения. Но помогла, как всегда, старушка жизнь: за воротами раздался автомобильный сигнал, еще более искаженный мощью падающего снега.

— Кто–то приехал, — задумчиво произнес «наследник».

— Схожу посмотрю, — охотно ухватился за представившуюся возможность увильнуть от чтения письма Роман Миронович.

— Посмотри, а я подремлю.

— Лучше бы ты захлебнулся, — тихо, но от души пожелал Рыбак, выходя вон и запихивая письмо во внутренний карман.

Сквозь стекла веранды он увидел медленно вползающий в распахнутые охранниками ворота белый «лексус». Машину можно было рассмотреть только благодаря работающим дворникам, остальное сливалось со снегопадом. Из нее выбрался совершенно лысый человек и спокойно направился к веранде, ни в малейшей степени не пытаясь защитить голую голову от налегающих хлопьев.

— Как о вас доложить? — преградила ему путь Нина Ивановна.

Лысый усмехнулся и прищурился:

— Вы хотя бы поинтересуйтесь, к кому я. — он говорил с едва заметным, да и то непостоянным акцентом.

— Вы разве не к Диру Сергеевичу?

— Нина Ивановна, — вмешался Рыбак, — скажите шефу, что приехал Джовдет.

Гость вытер голый череп широкой рукой в перстнях — и как только не поцарапает кожу!

— Вот видишь, — сказал он Роману Мироновичу, — то ты за нами ездил, а теперь мы сами к вам.

Роман Миронович ничего не стал говорить. Закурил. Хотел было приоткрыть дверь, чтобы выпустить дым наружу, но пожалел его, не отдал на расправу снегопаду.

— Дир Сергеевич очень удивлен, но… ждет. Пойдемте.

Джовдет подмигнул Рыбаку, тот не нашелся, чем ответить. Сигарета сгорала сама по себе, Роман Миронович то и дело похлопывал по карману с письмом. Он чувствовал себя отвратительно, как и все последние дни. И никак не мог решить, что же ему делать. Будучи от природы человеком в высшей степени осмотрительным, основательным, презирающим порывистость и всякие резкие движения, он все время ловил себя на внезапно обостряющемся желании послать все к чертовой бабушке и забиться куда–нибудь в угол потемнее с бутылкой водки и без телефона. Наверно, легче кого–то застрелить — какую–нибудь вредную враждебную гадину, — чем участвовать во всем этом. Он считал себя человеком без нервов — и так, возможно, оно и было прежде. Но теперь — они начали прорастать, что ли?

Едва успели закрыть ворота, как опять гости! Роман Миронович забычковал недокуренную сигарету и вытащил новую. Это еще как понимать — Ника?! Сама за рулем по такому бурану?!

— Здравствуйте, Роман Миронович.

— Угу.

— Дир Сергеевич встал?

— Он лежит, но уже не спит. И у него человек.

— К нему, значит, нельзя?

— Слушай, дивчинка, не задавай таких умных вопросов!

— Знаете, Роман Миронович, когда вы говорите на мове, я млею! — парировала Ника и решительно проследовала внутрь.

Рыбак скорчил ей вслед страшную рожу.

Нина Ивановна проводила девушку на кухню, где продолжал не знать, что ему теперь делать, Валерий Игоревич. Пить он уже не мог, ехать домой не мог, оставаться в неподвижности не хотел. И, несмотря на то что странности в его судьбе, кажется, кончились, продолжал чего–то бояться. Только наладились попить кофейку, как раздался пронзительный хозяйский крик. Дир Сергеевич выскочил в гостиную в развевающемся халате. Зацепился шлепанцем за ковер, упал, одним движением поднялся, влетел на кухню.

— Дайте мне, Нина Ивановна, молока кружечку — пищевод горит.

Ника радостно встала, расстегивая свою сумочку.

— Дир Сергеевич, виза, билет — все в порядке. Завтра, «дельта», Гантвик.

— Спасибо, Ника. Но судьба, понимаешь ли, играет человеком. — «Наследник» поставил пустую кружку на стол, но к протянутым документам не притронулся. — Ты покупаешь билет на аэроплан в Англию, а мне–то нужно, как выясняется, отправляться совсем в другую сторону.

— Это тот, лысый, сбил его с толку, — прошептала Нина Ивановна Валерию Игоревичу.

Дир Сергеевич задумчиво, зажмурившись, тер себе щеки.

— Вылетим в любом случае не сегодня — нелетность погоды налицо. К тому же надо кое–кого разыскать. Рыбак!!!

Появился мрачный курильщик.

— Где твой начальник?

— Вы мой начальник.