— Посмотри туда, Митя, — посоветовал майор.

Слева направо вдоль берега реки шла группка людей, предводительствуемая собакой. Три человека в камуфляже, с автоматами и овчарка, равняется — пограничный наряд.

Дир Сергеевич фыркнул:

— Я думал, и эти куплены. Трудно представить, что они просмотрели все это ваше хозяйство прямо у себя под носом. С вертолетами, машинами.

— Они куплены, — кивнул Кастуев, — но мы обязались соблюдать приличия. Мы, по легенде, научная киноэкспедиция, мы исследуем древние надписи в этих пещерах, и никого не провоцируем.

Дир Сергеевич легко согласился с выдвинутыми аргументами:

— Хорошо, мы погуляем в другую сторону.

Он взял Кривоплясова под руку, и они двинулись по каменистой тропе в сторону вертолетной стоянки. Эта пара выглядела забавно. «Наследник» был одет в дорогой, абсолютно белый горнолыжный костюм, огромные альпинистские ботинки, на лице — черные, мрачно отсверкивающие очки. Друг был в пятнистых, засаленных штанах, старинном офицерском кителе без погон, да еще подпоясанном простым солдатским ремнем с позеленевшей пряжкой. За пояс у него была заткнута толстая книжка, ей он отдавал все свободное время последних дней.

Проходя мимо застывших в неровном строю Патолина, Кастуева и Елагина, Кривоплясов несколько раз стрельнул в их сторону несчастным взглядом. Кажется, он хотел сказать: не волнуйтесь, не проболтаюсь! При этом он приложил ратопыренные пальцы левой руки к заветному тому, как бы давая клятву: вот мой живот, в смысле — жизнь!

Дир Сергеевич тоже глянул на своих перепуганных подручных, но по его взгляду ничего, естественно, прочитать было нельзя. Он улыбался, отлично сознавая и радуясь, что треплет нервы тем, кто остается. Он также уделил внимание и заветной книге друга, хлопнул своей ладонью по его руке, как бы сгоняя ее с охраняемого объекта.

— О, Коська, ты все с Розановым обнимаешься! Слушай, а ты вообще читал когда–нибудь что–нибудь другое? Ну ладно, ладно, там есть хорошие местечки, несмотря на все эти забитые поры русской жизни. Именно местечки. Помнишь, русский человек посмотрит на русского человека одним глазком — и все, они поняли друг друга. Примерно так. Причем «русский» — обязательно через три «с». У Розанова действует именно такой русский. Вот у Пушкина и Толстого всегда два «с» в этом слове, а у Достоевского — чуть ли не четыре.

Примерно с этого момента произносимая Диром Сергеевичем речь стала уже не слышна оставшимся на «штабной» площадке господам. Но их нисколько не успокаивало, что старые друзья удалились, увлеченные беседой о литературе.

— Почему вы не отправили Кривоплясова сразу же, как я вам позвонил?

Патолин и Кастуев опустили головы.

— Мы намекали, настаивали, но он так упирался, как будто и правда шпион Дира, — попытался объяснить Патолин. — Удалить силой — значит все провалить.

— Мы поговорили с ним. Он знает, что в голове у Дира. Он обещал нам помочь, — поддержал напарника Кастуев.

Майор дернул щекой.

— И мы же все–таки успели, — сказал Патолин. — Откуда он взялся в вертолете?

— Дир позвонил старому другу, оказалось, что он как раз проезжает под нами, посадили вертолет…

— Я не знал, что у Кривоплясова есть телефон, — пожал плечами Кастуев.

— Погодите, Александр Иваныч, а с Кляевым Дир не разговаривал во время этой посадки?

Елагин отрицательно мотнул головой:

— Некогда было. Даже винт не останавливали. Кривоплясов перебежал к нам.

— А он? — Кастуев ткнул подбородком в сторону Рыбака, причем тот все отлично слышал.

— И правда, чего ты держишься за Розанова, ведь, если вдуматься, все его построения или бред, или полный бред. Волга — «русский Нил»! Идиот! Нет двух менее похожих рек. Нил — центровая река, хребет страны, Волга — пограничная, за ней вечно враждебная нашему лесу степь. Без Нила Египта просто нет, без Волги на Руси и воды, и корабельных путей, и речных видов до черта. Представь берег русской реки: никогда это не голый, дикий берег Волги. Нил течет на север, в бесконечность античного мира, Волга — на юг, в тупик бандитского казачьего озера. Ну все наврал! Волга, как и Енисей с Байкалом, — это больше советские объекты. Одолеть, освоить! Могучие магистрали, а за ними «склады пространства». Только не надо мне про «обонятельное и осязательное», тут на меня уже одна мадам смотрела удивленно.

— Да, Митя, да, — вздохнул влекомый под руку старый друг, категорически не понимающий, как ему себя вести.

— Значит, убедил. Хорошо. А вообще, это очень по–нашему, по–русски, я бы даже сказал, по–москальски, в таких вот запредельных местах рассуждать все об одном и том же — о литературе.

Картина и в самом деле была «этакая»: камень, снег и вечность, интересный, но бессмысленный разговор.

— Знаешь, Константин, что такое москаль?

— Ну–у…

— В том–то и дело. А я, между прочим, открыл целую москальскую цивилизацию. Прямо в вертолете и открыл.

Роман Миронович вяло махнул огромной потной лапой и дернул бесформенным носом:

— Говорите что хотите, мне не до этого. Мне противно!

Все посмотрели на него с интересом. Таких слов никем не ожидалось от такого человека, как Рыбак, от такого человека, как заместитель начальника службы безопасности довольно крупной фирмы. Противно ему! Такие чувства по должности ему никак не полагаются.

— Что ты хочешь этим сказать, Роман? — спросил майор.

— А вот, — сказал Роман, доставая из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Что это?

— А ты прочти, Сашку.

Елагина немного озадачил этот «Сашку», никогда ничего подобного Рыбак себе не позволял. Может, наступает что–то вроде последних времен и всякая чувствующая натура преображается в ожидании конца и ищет защиты хотя бы в родном языке? Майор порывисто шагнул к нему, словно опасаясь, что тот передумает.

— Знаешь, Коська, а мне не очень–то нравится Азия. смотрю вокруг — нелепое место, голая геология, но очень по–русски было взять все это да и присоединить. Нам надо где–то испытывать свой дух. Нам бы на Луну! Ты знаешь, я убежден, если бы наши вожди не смутились, не пожадничали, а отправили бы туда кого–нибудь из космонавтов, он бы там непременно остался как Александр Матросов.

— Как это?

— Да вот так. Сказал бы: «Не хочу обратно! Остаюсь хозяином Луны!» Не в том смысле, что там рай, а из–за масштабности натуры и потребности в испытании.

— Розанов бы не остался.

— Вот–вот, понимаешь. Тому бы ложку сметаны в пасть и уткнуться носом в прокисшие домашние тряпки. Я как–то задумался: такой вид русскости, домашней, пахучей, застольной, как у Розанова…

— Это ты о чем?

— Да ладно, это так — вбок, как пишут в пьесах. Главная моя мысль — недовольная.

— Чем?

— Взять хотя бы тебя, Константин.

Кривоплясов развел руками: мол, бери — для дела я и себя отдам.

— Аля, ты?

— Да, я. Чего тебе, Света?

— Почему голос не твой?

— А у тебя тон дурацкий. Простыла я.

— А я в ужасе.

— Что случилось?

— Знаешь, Аля, а он ведь улетел.

— Кто? Митя? Куда улетел? В Англию? Откуда ты знаешь?

— Секретарша сказала. Знаешь, что? Я решила действовать. Пока не поздно. Пока я еще могу как–то повлиять на Мишу! Объяснить ему все.

— Что ты хочешь ему, мальчику, объяснить?!

— Иначе я его потеряю!

— Свет, погоди, ты хочешь ему сообщить, что Митя не его отец?

— Не только. Я не хочу потерять сына.

— Ты скорее потеряешь его, если втянешь в эту, в эту…

— Втяну!

— Я тебя прошу, Света!

— Я тебя слушаю и знаешь, что тебе скажу?

— Скажи.

— Ты не на моей стороне, Алечка.

— Я сейчас ни на чьей стороне, выясняйте свои отношения с Митей, хоть загрызите друг друга, но мальчика–то зачем пытать?