— Ты зря не взяла его себе.

— Кого, Света, ты рехнулась?

— Чего ты не взяла его себе, этого ненормального Митеньку?

— Ты опять за старое. Ты знаешь прекрасно, что это он меня не взял.

— Ладно, Аля, ладно. Пока, мне нужно позвонить.

— Если ты сделаешь это — прощай!

— Вот ты говоришь, тебя выгнали из издательства.

— Это издательство со мной вместе выгнали, — сказал Кривоплясов, пытаясь остановиться, правду он предпочитал говорить, чувствуя крепкую опору под ногами.

— Да–да, помню. Вы снимали этаж у какого–то большого патриота, а он вас выгнал.

— Этот патриот, наоборот, нас терпел, а мы его обманывали, мы не платили аренду полгода, у нас казаки были в начальниках, вешали ему лапшу: мол, мы свои, развернемся — и уж тогда… а когда…

— Да плевать я хотел на это, терпеливы не только патриоты, и опять–таки не в этом дело. Я про то, что вы там издавали.

Кривоплясов опять остановился:

— Да, издавали.

— Согласись, и не обижайся, издавали вы странную литературу.

Кривоплясов продолжал стоять, сопротивляясь попыткам друга увлечь его дальше по кремнистой тропе.

— Чем же странную? Русскую.

— Ну кого вы там издавали… Я придумал название для всего того шершавого чтива, что ты выпускал в свет, обманывая патриотического мецената. Это племенная литература.

— Племенная? Как это? На развод?

Дир Сергеевич остановился и сильно, со злостью помотал головой.

— Не остри, тебе не идет. Племенная — значит литература русских как племени.

Кривоплясов неприязненно молчал.

— У каждого народа есть такие авторы. Больше всего у поляков. Все эти Жеромские, Тетмайеры, Ожешки, Реймонты — нобилиат. Кстати, и у хохлов: Стельмах, Загребельный, Иван Франко, Украинка Леся, Панч, только не журнал, а Петро Панч. Они есть везде, у всякого народа. У всякого племени есть певцы, у каждого племени есть набор комплексов, страхов и упований, и они у всех примерно одинаковы. Вся тайна в том, почему Шекспиры и Сервантесы, к примеру, это не только племенная, но и мировая литература! Вот почему у каждого народа может быть свое государство, но не у каждого может быть своя империя.

— Ты мне лекцию читаешь, Митя?

— А хотя бы и? Прежде чем обижаться, постарайся понять.

Елагин закончил читать. Автоматически сложил письмо по сгибу, попробовал засунуть в конверт, оно зацепилось краем и не пошло. Майор так и отдал его в потные пальцы Рыбака.

— Ну? — спросил тот, в свою очередь пытаясь владить лист в конверт.

— Кто тебе его дал?

— Дочка. Дочка этой бабки, Янины Ивановны Гирнык. Регина Станиславовна.

— Нет тут какой–нибудь… Короче, не выдумка? Не подлог какой–нибудь?

Рыбак медленно пожал плечами, словно ими и думал в этот момент.

— А на кой ей подлагать?

Елагин встал было, но снова сел.

— Значит, правда. Хотя слишком как–то… — Он повернулся к Патолину. — Ты ведь тоже ездил? Как она тебе? И почему сразу не отдала?

Игорь вытер ладони о комбинезон:

— Старуха еще была жива. Они, конечно, хотели отмыть память своего мужа и отца… Да и я тогда в этом направлении не копал. Для меня было главным — установить, чей ребенок Дир Сергеевич. От капитана Мозгалева или все же от любовника Клавдии Владимировны, этого хохла, который вилами заколол капитана. Я выяснил, что не от него — ну вы помните, там было несовпадение по срокам. Мы решили, что вдова нагуляла второго сына уже в Челябинске или где там.

Патолин продолжал вытирать руки. Кастуев, все это время нехорошо облизывавшийся, тоже вступил в разговор:

— Что–то я не верю!

— Во что ты не веришь, Юрко? — спросил со смешком Роман Миронович.

Кастуев даже не посмотрел на него.

— Не верится, вот и не верю. Представьте, Западная Украина, крохотный городишко, все всех знают, есть четыре друга, к одному из них неровно дышит жена москальского офицера. Офицер идет разбираться с парубком, его закалывают вилами на пустыре за мельницей. Парубка тут же арестовывают, судят и сажают.

— Ну?

— Мне не верится, что после такой развязки трое закадычных друзей парубка не зарываются в землю, не сидят ниже травы, а начинают по очереди навещать несчастную вдову. Наша западенская бабушка утверждает, что вдовушка чуть ли не сама их зазывала. Клиника какая–то.

— Почему клиника? — не согласился Патолин. — Сама! Извращенное чувство вины. Если, как утверждает западенская бабушка, Клавдия Владимировна сама добилась Сашка, то мужа, значит, не любила и себя считала виновницей всего, что произошло.

— Странный способ возмещения убытков, — заметил Кастуев.

— В жизни, хлопцы, и не такое бывает, — высказался и Рыбак.

— А нам–то ты зачем письмо показал? — набросился на него Елагин. — Нам–то зачем это знать?

— Одному знать тяжело. А я и отдать не могу. Что хотите со мной выполняйте — не могу.

Кастуев снял с пояса флягу и крупно отпил из нее.

— Так что же это получается? Что Дир Сергеевич у нас хохол?!

— Вот я и пытаюсь понять, когда и почему племенная мысль переходит в мировую. Почему одним народам дано в своей коллективной душе переварить свои почвенные кошмары в величайшие, общезначимые идеи. Хотя как первооснова нужны именно племенные бредни: ведь мировые книги прежде всего насквозь национальны. Ты же знаешь, я занимался генеалогией империй, и вот вывод: явный размер государства — далеко не всегда гарантия такой возвышенной мутации национального творческого гения. Крохотная Греция и здоровенная Персия, но побеждают греки, и грек же пишет трагедию «Персы». А через сколько–то лет выясняется, что именно Греция была империей по сути и лишь со временем конвертировала внутреннее содержание в размеры мирового влияния. Сначала голова, потом тело. То же у англичан. Сначала Шекспир, потом империя, над которой не заходит солнце. У римлян, наоборот, несколько сот лет механического военно–административного расширения и только потом какой–то Гораций–Овидий. Мы развивались по римскому образцу, не по греческому. Ползли, ползли вширь, почти безмозгло, а потом шарах — XIX век! За что нам Пушкин с Толстым, не успели заслужить ведь, нам как будто искусственно впрыснули гениальность в национальный генотип, чтобы уравновесить внезапную геополитическую гигантскость. Еще за поколение до «Онегина» у нас было «Екатерина Великая, о! Поехала в Царское село!». Надо, чтобы бесконечное внешнее усиление было уравновешено достаточной внутренней глубиной. И почему я уже полчаса распинаюсь перед лучшим другом, а он никак не соберется меня предупредить, что тут свора ничтожных ублюдков задумала сыграть со мной отвратительную шутку!

— Так кто тебя надоумил ехать в Дубно? Или велел? Сам бы ты ни за что не полез в это дело.

Роман Миронович медленно сложил из пальцев правой руки фигу и вяло показал ее майору.

— Что это значит?

— Это значит, Сашку, что я все расскажу тебе завтра.

Кастуев и Патолин напряженно наблюдали за этой сценой, одновременно поглядывая в сторону горной прогулки Дира Сергеевича и Кривоплясова.

— А никакого «завтра» не будет, — проронил майор. Никто не понял, что он имеет в виду, да он и сам почувствовал, что загадочная фраза нуждается в расшифровке. — «Завтра» не будет, потому что не будет «сегодня». Мы отменим вечернее шоу. Скажу честно, я перестал понимать, что тут у нас происходит, даже Рыбак знает что–то такое, что мне неведомо. И ничего не расскажет, хоть пытай. Правда, Роман?

Рыбак вздохнул и понурился.

— А в такой ситуации лучше ничего не предпринимать. Да и противно как–то. Игорь, позвони Бобру. Отбой! Всю ответственность беру на себя. Когда они вернутся, — Елагин махнул в сторону гуляющих друзей, — я сам расскажу Диру все. Убить меня он не убьет, что он вообще может сделать мне или кому–то? Как все могло дойти до такого бредового состояния?! Жуткая, тупая инерция, шаг за шагом — и ты уже по горло в болоте. Надо было все отменять, уже когда он только захотел сюда прилететь. — Майор подошел к спутниковому телефону. — Только вот сделаю один звонок.