Слышу крики, их отзвуки мечутся в голове, тают остатки тепла в душе. Вскакиваю, чувствуя боль во всем теле. Глаза слезятся. Только силуэты, не разглядеть ничего. Моргаю, тру глаза, шарю вокруг руками в поисках Арри.

Зрение нехотя возвращается, обретают четкость тени, не расползаются больше кляксами. Вижу людей. Страшные, молчаливые с длинными мечами, которые сверкают, словно серебристые молнии. Мир замедляется, не замирает, как в прошлый раз, сопротивляется. Хитрый бросается наперерез одному из них, сжимая в руках короткое лезвие ножа. Миг и его застиранная желтая рубаха темнеет. Ткань жадно впитывает кровь. Она стекает вниз, льется ручейком по штанам, опадая тяжелыми каплями на пол. Ловлю его удивленный взгляд. Словно выдернули из него что-то. Заваливается на бок, сползает вниз, оставляя яркий мазок на стене. Смотрит на меня такими же пустыми, как у Хорха глазами.

Наваждение пропадает, время набрасывается на меня, впивается в уши криками. Хватаю застывшего рядом Арри, откидываю в сторону старую поваленную дверь, что закрывает широкую дыру в стене и ныряю туда, сдирая кожу о неровные края. Катимся по грязной мостовой. Камни больно впиваются в спину, прижимаю к себе Арри, закрываю от этой боли. Вскакиваем одновременно. Тяну его за руку в ближайшую подворотню. Неважно куда. Нужно просто бежать, как можно дальше и быстрее.

Темная фигура, словно соткана из мрака, преграждает дорогу, сверкает в ее руках серебряная полоска смертоносной стали. Останавливаюсь, задвигаю дрожащего Арри за спину. Время больше не слушается, пролетает мимо, выворачивается из рук, стремясь бежать еще быстрее.

— Стража! Всем стоять! — заплясали на стенах и лужах яркие отблески света. Узкий переулок за мгновение заполнился людьми. Не разбираю лиц. Лишь одинаковая форма серого цвета. Чувствую спиной прерывистое дыхание Арри, его пальцы до боли впиваются в плечи.

Кто-то хватает меня, бьет под колени, выкручивает руки. Скребут по плащу, срываются пальцы Арри. Пытаюсь дернуться, освободиться, удержать свое счастье, но сильный удар по спине роняет меня на мостовую, заставляет захлебываться грязью.

Куда-то тащат, не ослабляя захвата. Вижу лишь свои ноги, волочатся по мостовой, цепляются за камни, рваные сапоги разгоняют волны на частых лужах. Капюшон все ниже сползает на лицо, липнет к коже, почти задыхаюсь от него. Слышу крики, едва различая в них знакомые голоса. Арри. Кричит громче всех, значит жив.

Дождь перестал бить по голове. В лицо пахнуло теплом, запахом бумаги и затхлостью. Ноги считают ступени. Три, десять, пятнадцать. Тепло тает, снова возвращается холод. Каменный пол, стены, неровно отесанные валуны грязного цвета. Меня бросают на ком грязной соломы. Больно бьюсь о стену головой. Искры из глаз. Протяжный скрип и лязг задвигаемого засова. Тишина, лишь тихий шепот падающей где-то воды. Возвращается теплая темнота, тянет ко мне свои щупальца, опутывает, убаюкивает. Как же не вовремя в этот раз. Медленно тону в ней, карабкаюсь, пытаюсь выплыть, но захлебываюсь. Она утаскивает все дальше на темное тихое дно.

— Эй, — кто-то трясет за плечи. Горячее дыхание обжигает лицо. — Никто, проснись же.

А всплыть со дна не так просто. Оно не желает отпускать, цепляет, утягивает. Мир, как будто сошел с ума, мигает яркими пятнами, словно в прятки играет, то показывается, то пропадает в темноте.

А голос все продолжает звать. Упрямый. Разлепляю веки в очередной попытке проснуться. Красавчик. Лицо в крови, грязи и слезах. У него над головой тусклый фонарь. Бьет по глазам, щурюсь. Красавчик помогает мне сесть, кряхтит, тянет за плечи, его ноги скользят по влажному каменному полу.

— Где мы? — глаза привыкают, оглядываю тесную клетку. Три каменные стены без окон с грубой кривой решеткой вместо одной из них.

— Тюрьма, — устало садиться рядом он.

— Почему? — не могу понять.

— Не знаю, — откидывает голову, прислоняется затылком к холодным камням. Делаю так же, смотрю на тусклый фонарь, ловлю разноцветные круги от него в глазах, но они быстрее, разбегаются, как тараканы на помойке.

— Где Арри? — боюсь задать этот вопрос, но он вырывается против воли.

— Его миссар забрал куда-то, — так же равнодушно и устало отвечает он. Вздрагиваю. Сердце испуганно ударяет в ребра.

— Хитрого убили, — не замечая моего страха, продолжает он. — Тихоню не видел. Может убежать успел.

Вспоминаю пустой взгляд стеклянных глаз. Мотаю головой, до тошноты, прогоняю воспоминания. Хорошо, что мне не снятся сны.

Чьи-то шаги по лестнице. Все ближе. Уже шуршит под сапогами редкая солома, что выбилась из общей кучи в других камерах. Затаив дыхание жду, подгоняю время. Почему-то, кажется, что слышу среди чужих шагов Арри. Так и есть. Он подходит несмело, выступая из мрака коридора, обхватывает решетку тонкими пальцами, смотрит на меня. Смотрю в ответ, решая, стоит ли верить глазам.

— Прости, — шепчет он. Срываюсь с места, бросаюсь к решетке, но он медленно отступает, прячась в тени высокой фигуры, что стоит рядом.

Сильный удар отбрасывает меня обратно к стене. Напротив один из стражников, сжимает отполированное древко копья и скалится, глядя на меня. Задыхаюсь, чувствую, что ребра сломаны, скребут острые концы костей друг о друга, пытаются задеть легкие. Капюшон снова падает на лицо, закрывает от меня неясную тень Арри.

— Мой принц, — незнакомый голос. — Вы готовы к опознанию?

— Принц, — такой знакомый до дрожи холодный голос. Миссар. Стоит совсем рядом с Арри, подталкивает его к решетке.

— Д-да, — кивает, подходя ближе. Снова вижу его лицо в свете тусклой лампы.

— Повторите свои показания, — первый голос. Его не видно за стеной.

— Меня похитили, — снова Арри.

— Кто? Покажите. — Опять незнакомый голос.

— Он, — медленно поднимает руку, дрожащий палец показывает прямо на меня. Замираю, глядя в его глаза, но он не видит моего взгляда из-под капюшона, руки не оторвать от пола, иначе упаду. Горло свело судорогой. Вместо дыхания — хрип.

— За похищение и угрозу жизни будущего императора вы и ваш пособник приговариваетесь к смерти, — продолжал голос. Арри снова растворился в темноте коридора. Его силуэт закрыла черная тень, потащила прочь от решетки. Шаги все тише, стук сердца все громче.

Не понимаю слов. А человек все стоит, говорит что-то. Его слова эхом разносятся по камере, теряются в коридоре. Все слушаю удаляющиеся шаги. Маленькая искорка тепла, что совсем недавно залетела внутрь, медленно догорает. Темнеет, трескается, распадается ледяным пеплом. Его подхватывает злой ветер, уносит все дальше, глубже. Царапает душу.

Жестокие слова приговора бьют словно камни. Бросаюсь на решетку, кричу, зову его. Снова удары в грудь от безликого стражника и боль. Продолжаю звать. Срываю голос, хриплю, цепляюсь за холодные прутья. Зову до тех пор, пока сил не осталось. Лишь собственное булькающее дыхание, переходящее в хрип и темнота. В этот раз вовремя.

Салих. Торговец мыслями.

Свободный человек, не имеющий ранга.

Темная ночь кружит над городом, укутывает улицы густым туманом, давит дождем на плечи, заставляя опускать голову ниже. Пустые коридоры улиц пугают подворотнями, где словно живут чудовища, прячутся в кучах мусора, притаились в глубоких канавах. Скалят обломанные зубы ржавые решетки старых оград, зовут в свои темные дебри заброшенные сады.

Мимо призраками проплывают отряды стражи. Кутаются в тонкие плащи, что бугрятся неровными комками свалявшегося меха внутри, того и гляди развалятся, упадут кучей гнилого тряпья. От взгляда на них самому становится холодно. Стою, как попрошайка, с нетерпением поглядываю на двери, жмусь к грязной стене, отгородился от мира пятеркой верных воинов. С ними спокойнее, а то местная стража не лучше бандитов. Жалкие остатки людей с пустыми душами и жадными взглядами. Так всегда бывает. Идеалы умирают от нападок времени, незаметно гниют в сточных канавах. Когда уже не способны накормить. Горячность юности проходит, разбивается об острые края жизни. Вот и становятся смелые воины настоящими шавками. Сбиваются в стаи себе подобных и снуют по городу, ищут, где поживиться. Ненавидят весь мир за то, что кто-то оказался умнее. Не погнался за глупыми идеями о бесполезном геройстве, а думал о будущем. Теперь они, воплотившие свою мечту, прячутся за одинаковыми серыми доспехами, скалятся на мир. И завидуют.