Его вызвали в седьмом часу вечера, когда прошла девушка с фамилией на «Я» и он остался в приемной один. Жутко хотелось есть, хотелось пить, от виска внутрь головы протянулась и, расширяясь, заполнила все пространство черепной коробки, сверлящая, изводящая боль.

Кабинет был забит едва не так же, как приемная перед собеседованием; стульев на всех не хватило, и кто сидел на высокой кипе бумаг на полу, кто на стоявших у стен двух столах, те, что помоложе, обосновались на широком подоконнике, он был высоко от пола, и у сидевших на нем ноги болтались в воздухе. Проведя в приемной восемь часов, Лёнчик уже знал, кто это: преподаватели, парторги, комсомольские секретари — факультета, курсов, групп.

— Да, так что у нас в данном случае, — проговорил человек, в отличие от всех остальных просторно сидевший за отдельно стоявшим письменным столом, что сразу выделяло его среди всех остальных, — видимо, это и был декан. — Какие вопросы у нас возникли к товарищу?

— Да прежде всего насчет медали, — тотчас проговорил человек, что сидел ближе всех к декану — в торце деканского стола. — Почему вы, — обратился он к Лёнчику, — не получили медали, когда в аттестате у вас всего одна четверка?

— Так потому что четверка по физкультуре, — сказал Лёнчик.

— Что? — переспросил человек. — При чем здесь «по физкультуре»?

— Ну потому что с четверкой по физкультуре медалей не дают, — сообщил Лёнчик — впрочем, не очень уверенно: разговор с Нелей заставил его усомниться в достоверности этого объяснения.

И тут на него обрушился шквал возмущения:

— Что он несет! Какой бред! Нашел отговорку! Умник выискался головы морочить!

— Не надо заниматься выдумками, — вновь взял инициативу в свои руки человек, сидевший в торце деканского стола, когда шквал возмущения стал опадать. — При чем здесь физкультура? Одна четверка, по любому предмету, — это серебряная медаль. Почему вам не дали?

— Тогда не знаю, — чистосердечно признался Лёнчик.

— Он запирается! — воскликнул один из тех, что сидели на подоконнике, с комсомольским значком на лацкане пиджака. — Все с ним понятно. Недаром его такой характеристикой наградили — дай боже! Комсомольской организации факультета такой член не нужен!

Лёнчик растерялся. Он не ожидал подобного разговора, он не был готов к нему. Тем более что все перед ним, все до одного человека были зачислены, и никто ни о какой проработке в кабинете не рассказывал.

— Нет, простите, — проговорил он, — при чем здесь характеристика? Как мне сказали насчет медали, так я и вам… Не дали и не дали… мне все равно!

— Ого-го! Ему все равно! Ну и тип! — обрушился на Лёнчика новый шквал.

— Вам, может, и то, какая у вас характеристика, все равно? — дождавшись наступления тишины, спросил человек с торца деканского стола.

Медленно, истинно, как во сне, до Лёнчика стало доходить, что дело нехорошо, что все происходящее — не просто так.

— А что там в моей характеристике? — Лёнчик в этот момент совершенно забыл, что у него написано в ней.

Теперь человек с торца ему не ответил. Мгновение он молча смотрел на Лёнчика — и повернулся к декану, устремил свой взгляд на него.

— Мне как парторгу все ясно, — произнес он. — Демагог и анархист — совершенно исчерпывающе. Комсомол прав — не нужен нам такой студент!

Точно, демагог и анархист — вот что было написано о нем в характеристике, Лёнчик вспомнил. И из-за этого его могут не принять в институт?!

Декан поднял лежащий перед ним на столе исписанный тетрадный листок и покачал им в воздухе. Его характеристика, догадался Лёнчик.

— А вот тут у вас еще написано, вы в каком-то театре играли. — Выражение лица у декана было благодушное и даже доброжелательное. — Вы почему вообще к нам поступаете, а не в театральный? Давайте лучше в театральный. А на радиофак… у нас сложный факультет, балл у вас полупроходной, вам сложно будет у нас учиться.

— Но у других, кто сегодня, — не веря в то, что происходит, не желая верить, не в состоянии поверить, проговорил Лёнчик, — у них тоже полупроходной, но их…

Договорить ему не удалось. Ему ответили, казалось, все разом — кто только был в кабинете.

— Свободны, — махнул Лёнчику декан рукой. — Можете идти. Документы обратно получите установленным порядком в приемной комиссии. Идите, идите.

Лёнчик поднялся со своего стула посередине комнаты и пошел к двери. У двери он оглянулся — вся комната смотрела ему вслед: недоброжелательно, сумрачно, враждебно. И в глазах декана, только что таких благодушно-доброжелательных, была та же общая сумрачная враждебность. Словно молниевая вспышка прошила Лёнчика — он увидел себя на том давнем совете пионерской дружины, когда обсуждался Сеничкин. Только увидел он себя не за столом, во главе которого сидела старшая пионервожатая Галя, а в торце этого стола, стоящим перед ним — на месте Сеничкина.

Был уже совсем вечер, когда Лёнчик сошел с трамвая у себя на Уралмаше. Солнце стояло у самого горизонта, тени от домов устремлялись в бесконечность, воздух остыл, и в его рубашке с короткими рукавами, надетой утром в расчете на дневное тепло, было прохладно, но он пошел не домой. Хотя дома его, конечно же, ждали, и с нетерпением.

Как в свою пору после неудачной попытки взмыть в небо на планере, его тянуло зайти в Дом пионеров к Алексею Васильевичу — вдруг он уже вернулся из лагеря и окажется у себя. Но именно потому, что заходил к нему тогда, Лёнчик удержался и заставил себя пройти мимо Дома пионеров. Ему не хотелось вновь представать перед Алексеем Васильевичем в образе человека, у которого вырвали из рук счастливый билет.

Он отправился к Вике. Он нуждался в том, чтобы рассказать кому-то о происшедшем: во всех деталях, всласть наругавшись-поматерившись, что исключалось дома. Идти к кому-то из класса, к тем же Дуброву или Паше Колесову, таким униженным было невозможно, а с Сасой-Масой после случая на Самстрое окончательно отошли друг от друга, встречались — здоровались, и это всё.

У Вики оказались дома и мать, и Жанка, и получилось, что пришлось рассказывать о случившемся всем и, ругаясь, обойтись без мата. Но все же это, конечно, было не то что с родителями, перед которыми — хоть проваливайся со стыда под землю.

Активней всех сочувствовала Лёнчику Жанна. Ей было неуютно: он помогал ей быть у себя в университете на хорошем счету, а его самого в институт не приняли.

— Нет, кого-кого, но не принять тебя! — восклицала она. — Одного из семидесяти двух! Они еще будут жалеть, я уверена!

Таисия Евгеньевна сходила на кухню, вернулась с кастрюлей, из которой торчала ручка половника, и налила Лёнчику полную тарелку своего фирменного борща.

— Давай поешь. С утра голодом. Разве можно. Поешь от души, сколько влезет, сметаны клади побольше. Вчера варила, настоящий русский борщ, что может быть лучше.

Она теперь часто, после развода с отцом Вики и Жанны, желая что-нибудь похвалить, говорила «настоящий русский», «настоящая русская», как когда-то, помнилось Лёнчику, угощая его фаршированной щукой, нахваливала ее: «Настоящая еврейская!».

— А что же твои родители-то проспали такую характеристику, не побежали в школу, не потребовали ее заменить? — спросила она, когда Лёнчик доедал уже вторую тарелку.

— Да-а, а что, зачем это, — промычал Лёнчик с набитым ртом. — Еще не хватало.

— О! «Еще не хватало»! Конечно, — с едкостью повторила за ним Таисия Евгеньевна. — Кто они у тебя? Русские?

Лёнчик, недослушав ее вопроса до конца, уже собирался ответить «экономисты» — и запнулся на полуслове.

— Ну да, — сказал он, едва не поперхнувшись. — Русские.

— Узнаю русскую породу — проговорила Таисия Евгеньевна. — Никогда ничего не просчитают. Все «авось» да «кабось».

Лёнчику стало обидно. То ли за родителей, то ли за себя.

— Так что же, — даже выпуская из рук ложку, сказал он, — «настоящий русский» — хорошо, а «русская порода» — плохо?

Таисия Евгеньевна несколько мгновений смотрела на него с непониманием, а потом рассмеялась. Без всякой язвительности.