— Это ты прямо в точку. Точнее не скажешь.

— Знаешь, какие он мне статьи в стенгазету пишет! — тут же, стрельнув на Лёнчика взглядом, тоном признательности воскликнула Жанна.

— Да ты бы, если б не его статьи, вылетела уже из университета со своими «хвостами», — пытаясь усилить Лёнчиковы достоинства, разоблачающе произнес Вика.

Он отправился с Лёнчиком проводить его до дома. И почти все время, что шли, говорили о Викином отце.

— Жаль, батя уехал, — только вышли из подъезда, сказал Вика. — Сейчас бы попросили его, он позвонил куда надо — и в один миг все бы решилось. Знаешь, как их боятся? Оттуда — только один звонок, и все по стойке «смирно».

— А если б твой отец как-то оттуда, из Израиля? — некая надежда шевельнулась в Лёнчике. — Он же как-то с ними связывается.

Вика фыркнул.

— Он-то связывается. Но это ведь все секретно. А у нас связь — раз в три месяца письмо от него, раз в три месяца — мы.

Лёнчика ждали не дома, а около него. Брат, которому нынче весной исполнилось девять лет, дежурил на одном углу, сестра на другом, по тротуару во дворе ходили вперед-назад отец с матерью, а на скамейке перед подъездом сидела бабушка. Вика, учуявший запах паленого, поспешил слинять: торопливо попрощался с Лёнчиком и дал деру.

Однако набрасываться на Лёнчика с упреками никто не собирался. Не зная, все уже всё знали. «Ничего, сын, — прямо тут, посреди двора, обнял, притиснул себе, похлопал его по спине отец, — у кого все сразу выходит, у того потом голова кружится, и он на ногах устоять не может». Мать стояла рядом, смотрела на Лёнчика и молча ободряюще улыбалась. «Пообедал хоть где-нибудь?» — только спросила она, когда отец отпустил его. «Пообедал», — ответил Лёнчик, не уточняя, где. Брат пробился к Лёнчику, обхватил, подражая отцу, руками — стараясь дотянуться до плеч — и прижался к его груди головой. «Сердце как бьется!» — почти тотчас испуганно отпрянул он от Лёнчика. Все засмеялись. «Человек живет — сердце бьется, — подала голос бабушка. — Сердце бейся-бейся — человек надейся». Все снова засмеялись. «А вы, Екатерина Аристарховна, оказывается, поэт», — сказал отец. Он, сколько Лёнчик помнил, обращался к ней всегда на вы и по имени-отчеству. «Может, и поэт, только жизнь того не дозволила, — ответила бабушка. — Вон Лёнчик у нас поэтом будет», — кивнула она на Лёнчика. Лёнчик внутренне вспыхнул; ему стало так жарко — можно зажигать о него спички. Она что, знала, чем он занимается, сидя за письменным столом над этими двухкопеечными желтыми тетрадками в клеточку? «Ну да, еще не хватало!» — с жаркой торопливостью отозвался он. «Лёнчик пойдет к нам на завод стаж зарабатывать, — сказала сестра. — Точно, Лёнчик?» О заводе Лёнчик не думал. Он был уверен, что станет студентом. «Ну да, пойду на завод», — тем не менее подтвердил он предположение сестры.

Он подтвердил, не вполне осознавая в тот момент, что, собственно, говорит, но так оно все и случилось: через полторы недели он уже работал на флагмане советского машиностроения, числясь учеником фрезеровщика цеха средних механических узлов. Ходил на смену, помогал рабочему, к которому его определили, устанавливать детали на рабочем столе громадного, в три человеческих роста станка, крепил фрезы и сам уже проходил простые плоскости черновой обдиркой, чистил в конце смены станок от стружки и еще три раза в неделю посещал Дом техучебы на площади Первой пятилетки — занимался на курсах фрезеровщиков, чтобы к Новому году сдать на разряд.

Вот в этом новом качестве — ученика фрезеровщика — он наконец и заявился в мастерскую Алексея Васильевича в Доме пионеров. Лёнчик не заходил к нему года полтора и, увидев Алексея Васильевича, был оглушен, как тот изменился. Дверь мастерской открыл Лёнчику старик: палочка, без которой Алексей Васильевич прежде перемещался по мастерской свободно, теперь была в его руке постоянно, даже если требовалось сделать всего лишь два шага, и похудел он — кости лица вылезли наружу, казалось, по нему можно изучать строение черепа. Но Лёнчику он обрадовался, тотчас стал делать чай и только, зная от Лёнчика, что за ночь устроил ему своим чифирем, попросил его насыпать заварки себе в кружку собственной рукой.

— Что, на Кощея стал похож? — спросил он, когда они сели с кружками напротив друг друга. — Болею, Лёнчик. Лагерная жизнь не курорт. И без отпусков. Что ты? Куда поступил?

Лёнчик рассказал ему о своей истории, и Алексей Васильевич, молча выслушавший его рассказ, так же молча поднялся, прошагал, звучно стуча палкой, к тумбочке в дальнем углу мастерской — и вернулся оттуда с початой бутылкой «Московской». В пясти вместе с бутылкой у него оказались и две вставленные одна в другую граненые стопки. Он сел, рассоединил стопки и поставил одну перед Лёнчиком.

— Давай, — сказал он наконец после этого, берясь за бутылку, — выпьем за твое боевое крещение. Так оно все, рано ли, поздно ли, и должно было произойти. Лучше рано, чем поздно. Раньше началось — быстрей привыкнешь.

— Почему это должно было так произойти? С какой стати? — слова Алексея Васильевича отозвались в Лёнчике чувством обиды.

— С какой стати? — повторил Алексей Васильевич, разливая водку. Себе он налил полную стопку, Лёнчику половину. — Не спрашивай, Лёнчик, у сфинкса, зачем ему человеческое лицо. Лицо у него человеческое, а не деле он кто? На деле он зверь. А зверь есть зверь, какая морда у него ни будь. Вот слышал ты такое имя — Пастернак?

— Это который «Доктор Живаго» написал, за границей напечатал, и его из писателей выгнали?

— Точно, точно, — подтвердил Алексей Васильевич. — Умер в прошлом году. Вот если представится когда такая возможность — прочти «Живаго». Я не читал, и никто у нас его не читал, но что я читал в газетах — кажется мне, об этом самом сфинксе он и написал. За что сфинкс козью морду ему и сделал.

— А как я прочту, если у нас он не выходил? — спросил Лёнчик.

Алексей Васильевич пожал плечами.

— Все бывает на свете. Понятия не имею как. — Он поднял свою стопку и кивнул на Лёнчикову. — Бери. Ты теперь взрослый, у станка стоишь, теперь я с тобой могу. С крещением!

Водка обожгла горло, встала в нем колом, выбила из глаз слезы — это было совсем не то, что «Бенедиктин», хотя и крепче всего на десяток градусов.

Алексей Васильевич дождался, когда Лёнчик отдышится, вытрет слезы, и объявил:

— Крещеному — крестная жизнь. Пусть твои родители, только не сам, эту твою волчью бумагу в зубы — и к тем, кто ее сочинил, и хай до небес. Они знают, чье мясо съели, медаль они тебе должны были дать, рыльце у них в пушку. Как миленькие характеристику поменяют. И с новой характеристикой — на вечернее отделение, любой факультет, только туда, где был, уже не сдавай. Документы на вечернее еще принимают?

— Еще принимают, — подтвердил Лёнчик.

— Вот и давай, — сказал Алексей Васильевич. — Был бы верующим — перекрестил.

Еще месяц спустя, кроме того, что ходил на смены к станку и изучал фрезерное дело, по вечерам Лёнчик отправлялся все в тот же Дом техучебы, где факультет металлургии Политехнического института проводил занятия своего вечернего отделения. Специальность, на которую он поступил, называлась «МОМЗ» — механическое оборудование металлургических заводов.

Она идет и курит. Сигарета зажата у нее между указательным и средним пальцами, и, когда отнимает ее от губ, она не опускает руку, а, не разгибая ее, относит руку в сторону, держа курящуюся дымком тонкую белую гильзу на уровне плеча, — само воплощение молодой женской эффектности, дразнящей уверенности в себе. Вот ради того, чтобы ощущать себя такой, она и курит. Все женщины курят ради этого — достаточно поглядеть, как они это делают. Мужчины курят — как исполняют некий долг, вмененный им к неукоснительной отдаче, женщины — словно раздеваясь, хотя и оставаясь при том одетыми; в чем и весь смак. Курит она, конечно же, «Вог» с ментолом. «Вог» — в самом названии есть что-то завораживающее для слуха, а кроме того, они такие тонкие, такие длинненько-изящные, аристократичные . Мне как некурящему это дико — курящая женщина, я мысленно вытаскиваю у нее из пальцев белую бумажную гильзу и, смяв, отбрасываю в сторону. Но мысленно, только мысленно. Что на самом деле я могу сделать, чтобы она не курила?