— К сожалению, нет, — сказал Гарстенг. — Клигнанкорт-холл перестроен и расширен в восемнадцатом веке. От старого здания осталась только эта часть, где мы находимся, да погреба.

Купферстечер, разочарованный, должно быть, такой уступкой времени, заговорил о другом. Он стал расспрашивать Уэлтона о его прежней работе в газетах.

— Да, я преклоняюсь перед вами, — сказал он после того, как Уэлтон описал ему несколько эпизодов из своей деятельности на Флит-стрит. — Бросить профессию журналиста, в которой вы достигли такого успеха, и приняться за серьезный роман — это крутой поворот! Для этого нужна большая предприимчивость и смелость! Я лично был бы на это неспособен, но меня это восхищает. Я, видите ли, человек деловой, и, с моей точки зрения, бросить выгодное дело ради менее выгодного — это чистейшее безумие. Но теперь, когда я познакомился с вами и узнал, над каким замечательным романом вы работаете, — я твердо решил поддержать здешнее предприятие. Организация, которая дает возможность одаренному человеку делать свою большую творческую работу, достойна поддержки нашего комитета! Я, знаете ли, в душе идеалист и могу понять писателя-творца.

— А вы сами имеете отношение к издательскому делу?

— Как же. Я акционер нескольких издательств, но главным образом занимаюсь изданием журналов. Я председатель журнального объединения Джона Томаса. Вы знакомы с нашей продукцией?

— Нет, кажется, не доводилось...

— А ведь она имеет большой сбыт у вас в Англии! Наш рынок во время войны расширился и с тех пор все продолжает расширяться. Я не в восторге от вашего лейбористского правительства, но надо отдать ему справедливость — оно ассигновало солидную сумму в долларах на импорт наших товаров — это одно из условий американской помощи. Наши люди в Вашингтоне нажали на правительство, и в программе экспорта нам отведено значительное место. Цель наша — чтобы под воздействием литературы, которую мы выпускаем, люди за границей перестали слушать коммунистов. Вы, несомненно, видели в Лондоне некоторые наши журналы: «Все или ничего», «Проказы любви», «Духовное возрождение». Они весьма популярны и выставлены во всех витринах на Пикадилли, на Лестер-сквере и Прэд-стрит. Мы подняли до небывалого уровня оформление нашей периодики в надежде на то, что вкусы у публики во всех странах одинаковы. Хорошая картинка, совершенно, так же, как и музыка, говорит на языке, понятном всем нациям. Мы считаем, что американская красавица, портреты которой вы увидите во всех наших изданиях, стала жрицей-весталкой международной демократии. Я позволю себе формулировать нашу идею, перефразируя слова Евклида: «Люди, которые любят одно и то же, любят друг друга». Мы добьемся того, чтобы американская красавица проникла за железный занавес, как она проникла в Западную Европу, в Японию, в Грецию и Корею, — это была первая ступень обучения американскому образу жизни.

В столовой становилось все веселее. Меню, придуманное миссис Роуз, требовало приятного разнообразия вин, и Уэлтон выбрал их вместе с нею. Все обедающие оценили их по достоинству и наслаждались ими вволю. Некоторые — сознавали они это или нет — никогда еще не пробовали таких вин, и уж, конечно, никто не имел возможности пить их в таком количестве, как сейчас. За длинными, сверкающими сервировкой столами то и дело раздавались взрывы беззаботного смеха. Купферстечер с каждой минутой становился все благодушнее и одобрительно взирал на эту картину общего веселья. А Марджорем Каспидор воображала себя королевой Елизаветой, и в голове ее бродил смутный вопрос: «Что же делала в таких случаях королева Елизавета?» Беседа с Гарстенгом, нервничавшим все заметнее, уже начинала ей надоедать, а попытка затеять разговор с Порпом, ее соседом слева, не увенчалась успехом. Порп захмелел раньше всех и мрачно смотрел в свою тарелку. На другом конце почетного стола Тредголд являл собой столь же унылое зрелище. Он сидел неестественно прямо и неподвижно и, как всегда серьезный, едва притрагивался к рюмке, желая, вероятно, таким поведением подать пример другим и умерить слишком бурный разгул веселья в зале. Зато Уэлтон сиял и был необыкновенно общителен.

Купферстечера сильно занимал один вопрос. За столами внизу все то и дело брали в руки какие-то листочки и внимательно изучали их. Если это меню, то почему у них есть меню, а здесь, за почетным столом, его нет? Это казалось странным!

Когда обед достиг победного конца, Гарстенг поднялся и, провозгласив тосты за английскую королеву и за президента Соединенных Штатов, начал речь.

— Леди и джентльмены, сегодня — великий день в истории Клигнанкорт-холла. Этот дом был свидетелем многих славных дней, но — говорю это с полным убеждением — ни один из них не может сравниться с нынешним. Нам выпала честь приветствовать здесь мистера Уобеша Купферстечера, председателя Американского комитета упорядочения европейской литературы. Среди своих многотрудных дел и обязанностей, которые заставляют его объезжать страны Западной Европы, он нашел время посетить нашу маленькую писательскую колонию. Мистер Купферстечер занят литературной деятельностью большого масштаба. Он — крупный администратор, далекий от мелочной повседневной работы, которой заняты мы. Но ему, пожалуй, небезынтересно познакомиться с нами, скромными тружениками, производящими товар, которым он торгует. Во всяком случае, для нас посещение человека из высших сфер является огромным поощрением. Леди и джентльмены, выпьем за здоровье мистера Уобеша Купферстечера!

Бокалы были выпиты до дна, и все вслед за Уэлтоном спели «Пьем за его здоровье, потому что он молодчина!»

Купферстечер встал с видом человека, которому мешает говорить сильное волнение, но мужественно превозмог его и начал ответную речь:

— Мистер Гарстенг! Леди и джентльмены! Когда я, по вашему дружескому приглашению, ехал сюда, я знал, что увижу нечто чрезвычайно для меня интересное. Но я никак не думал, что мне устроят такой прием! Леди и джентльмены, я тронут. И от души благодарю вас за то, что вы так охотно и дружно поддержали этот тост. Когда после второй мировой войны Соединенные Штаты приняли на себя роль всеобщего благодетеля и стали создавать дружественные форпосты всякого рода в странах свободного мира, никто не предвидел — я смело утверждаю это, — в какие многочисленные и разнообразные области человеческой жизни заглянет дядя Сэм, подавая руку помощи. Что Соединенные Штаты окажут миру помощь материальную — в этом, конечно, никто не сомневался. Займы и кредиты, продукция нашей непревзойденной промышленности, продовольствие из наших переполненных житниц, помещение наших капиталов в иностранные предприятия, открытие наших филиалов, техническая и административная консультация, переброска в другие страны наших вооруженных сил — таковы те благодеяния, на которые могли рассчитывать свободные народы. Но мог ли кто-нибудь в те дни предугадать, что Америка и в области культуры пожелает оказать содействие, столь же энергичное и плодотворное? Кто, например, думал тогда, что организуется комитет, который я имею честь возглавлять? Беру на себя смелость сказать: никто!      Почему это так, объяснить нетрудно. Благодаря историческим условиям своего развития и особенностям американского гения Америка стала страной машин. Нигде в мире техника не используется так широко и разнообразно. Поэтому естественно, что нас считают народом, который только изобретает машины, обслуживает их и пользуется ими — и больше ничего. Тот факт, что наряду с этим в Америке развивалась и культура, мог легко ускользнуть — и действительно ускользнул — от внимания других народов. Однако позвольте вам сказать, что именно в Америке сбылось пророчество одного из ваших философов, пророчество, которое, как думали тогда, относилось к очень отдаленному будущему. Ибо что вы видите в Америке наших дней, леди и джентльмены? Вы видите, как сто пятьдесят миллионов американцев стучат на ста пятидесяти миллионах пишущих машинок, выстукивая поэму, имя которой «Американский образ жизни».

Гром рукоплесканий покрыл слова оратора.