– Хорошо, – Наташка изобразила безразличие и замолчала.

Я поддержала паузу, потом сказала:

– Значит, пока.

– Ага, пока, – Нюся положила трубку.

Нюська меня простит – я знала. Не сразу. Но простит. И будет рада следующему моему звонку. И я ей позвоню. Обязательно! Скоро позвоню! Так скоро, как только смогу. Честное слово. Я улыбнулась себе, еще раз – дующейся Нюсеньке и, перекрестившись, набрала мамин номер:

– Мамуль, привет, как ты? – я слегка тянула слова. Тянула на одной ноте. Есть такая нежно-тихая нота в каждом голосе. Неподдельная нота.

– Привет, хорошо. Как у тебя дела? – мамин голос звучал сдержанно, но не оттого, что она пыталась скрыть обиду или недовольство. Наоборот, она старалась сдерживать эмоции, чтобы не расплакаться самой и не вызвать волну моих слез.

– Знаешь, мне здесь так хорошо.

– Это хорошо, – мама помедлила. – Тебе тут названивают. Двое. Твой бывший жених и еще какой-то Марк. Пытаются выпытать у меня твой телефон.

– Мамуль, я ж знаю, ты – самый надежный человек в мире. Ты просто не бери трубку. Буду звонить тебе на сотовый. Ага?

– Хорошо, дочь, тогда я его включу. Тебе, наверное, очень дорого звонить?

– Он у тебя отключен?

– А зачем он мне?

– Мне недорого звонить, ты не переживай.

– Ты ешь хоть что-нибудь?

– Конечно, ем. Я постоянно ем. Что-нибудь. Мамуль, я тебя люблю.

– Я тебя тоже. Целую. У тебя точно всё в порядке?

– Целую, ма. Точно, всё хорошо.Обожаю маму. Она никогда не задавала глупых вопросов. Только самый важный: как у меня дела. А кто такие Марк и Макс – ей не важно. Пока не важно. И будет не важно до того момента, пока я ей не скажу об обратном.

Нюся, я это видела внутренним зрением, в это время проводила тонкую дипломатическую операцию – знакомила Макса и Марка. Она очень хотела присутствовать при их встрече, активно предлагала себя в качестве человека, который представил бы их друг другу, но они отказались от ее посредничества. Макс сам позвонил Марку и назначил встречу. Результат оказался тот, которого ждала моя мама – оба перестали ей звонить. Нюся чертыхалась, что свела этих двоих вместе, потому что они перестали звонить и ей тоже, и делиться информацией и своими планами они тоже перестали. Единственное, что она знала, – они действительно объединили усилия и пустились в активные поиски меня.

Глава 7. Важно. Старый русский

Как я оказалась в этом закутке? Случайно. Пряталась за камеру, шла за ней и оказалась здесь. Наступил вечер. Внезапно стемнело. Я продолжала с упорством снимать, будто надеялась фотовспышкой отменить ночь. Но она не отступила. Стемнело бесповоротно и окончательно. Я убрала камеру. В этот момент ко мне будто вернулся слух – я услышала музыку. Чуть вдалеке звучало латино. Я прислушалась. Там танцевали и громко смеялись. Я подошла чуть ближе и остановилась на таком расстоянии, чтобы меня не могли заметить, и стала вглядываться в огни и людей. Пыталась понять – нужно ли мне к ним.

Слева темнели мост и река. Впереди – тупик, образованный домами и деревьями, – идеальная танцплощадка. Из темноты мне было всё очень хорошо видно. Вот яркое движущееся пятно. А вот суета дня утекает налево через мост и дальше по улице. Те, кто в свете, ее не видят. Она, как поземка, стелется низко, движется быстро, избегая тупиков, потому что в них ей придется замереть. А это самое страшное для суеты. Она обожает ходить по кругу, но не может останавливаться. Ей хорошо, когда спешат, а здесь, в тупике за мостом, никто никуда не спешит. Здесь танцуют и смеются.

Я опять достала камеру, навела объектив и принялась жужжать зумом – искала оптимальное для снимка расстояние, но оно ускользало от меня. Камера жужжала, объектив ездил, то приближая, то удаляя картинку, но я никак не могла нажать на кнопку.

– Чтобы жить, человеку нужно совсем немного, правда? – спросил старый голос.

Я вздрогнула и опустила камеру. Рядом никого не было. Я повернулась вокруг себя – никого.

– Быть невидимым?

– Хороший ответ, жаль, что неверный.

Я сделала пару шагов в сторону реки и заглянула под мост. Там в темноте горела свеча на столике, вокруг столика стояли три кресла. В одном из кресел сидел старик и смотрел на меня. Два других кресла пустовали. Я спустилась под мост и присела к столу.

– Не помешаю?

– От Вас зависит, – старик поднял руки вверх, будто сдавался в плен.

– Тогда не помешаю.

– Уверенная.

– Стараюсь держаться.

– Еще варианты будут?

– Простого рецепта счастья?

– Его.

– Вдыхать воздух, смотреть на небо, греться на солнце и т. д. и т. п. – простые вещи, о которых все и слышали, и читали много-много раз.

– Звону много, смысла мало.

– Извиняйте! Многие умные люди сие писали.

– А я не о них, я о тебе.

– Обидно. Прозвучало.

– Что делать! Правда!

– Отнюдь.

– Чтобы жить, человеку нужно совсем немногое – быть счастливым. Чувствовать в себе счастье, как руку, ногу, желудок.

– Сердце прозвучало бы красивее.

– Возможно, но не прозвучало.

– Для ощущения полноты жизни – об этом говорите?

– И о том.

– Хороший рецепт. Главное – простой. Только знать бы еще, как это самое счастье в себе ощутить?

– Знать – не узнаешь, так что можешь мозги зря не напрягать. А вот почувствовать – почувствуешь, опять же, если мозги зря напрягать не будешь.

Я замолчала. Глаза смотрели на огни.

– Красиво, – сказала, переводя взгляд на старика.

– Сказал?

– Танцуют. Красивые люди и танцуют красиво.

– Вы всё это отсюда увидели? Завидую Вашей зоркости.

– Мне так показалось.

– На мой вкус, красоток там две-три, а в мужчинах красоты так и вовсе увидеть не могу – как ни стараюсь. Уж восьмой десяток на исходе, а мужской красоты так и не постиг! Лука Демьянович, – он протянул старую сильную ладонь, – как Вас величают?

– Наталья, – я пожала его руку и замерла. Только сейчас до моего сознания стало доходить, что мы говорим на русском, – как же так… русский… Вы – русский?

– Очень русский вопрос! Не откуда ты, а кто ты! Именно! Я – русский. Живу здесь, но я – русский. Большая радость поговорить на родном языке, да еще с такой красивой молодой женщиной, – Лука Демьянович поцеловал мою руку.

– Наталья. Я даже не сразу сообразила, что не так. Вы говорите – я отвечаю. Я говорю – Вы отвечаете. Всё в порядке. А потом!

– Потом мы выпьем вина, а сейчас скажите мне, что красивого Вы увидели в этих обычных людях. Точнее, что Вам показалось.

– В них нет боли.

Старик посмотрел на меня, поднялся и пошел, сказав будто бы себе:

– Пожалуй, выпить нам пора прямо сейчас. Как говорится, по русскому обычаю.

Он ушел недалеко. Потянул из воды какую-то веревку, я услышала звон и шуршание. Он уже шел обратно, держа в одной руке два граненых стакана, надетых на бутылку водки. В другой руке – тарелку с куском сыра и нож.

– Знаете, Наташа, никак не могу полюбить этот чертов сыр.

– Так может и ну его? Чего себя неволить?

– А вдруг эта любовь случится именно сегодня?

– Да уж! Вероятность велика – 50 %.

– Вот видите! Вы уже шутите!

– Я всегда шучу.

– О! Это очень известная манера игры в прятки, – разговор не отвлекал его от сервировки: он резал кубиками сыр и разливал водку. – Давайте выпьем, и я Вас спрошу.

– Про боль?

– Давайте выпьем, а потом я спрошу – не торопитесь.

Мы чокнулись и выпили, поморщились и принялись жевать сыр.

– Как Вам, Наташенька, сыр?

– Неожиданный вопрос. Я думала, разговор будет гораздо серьезнее.

– Не торопитесь, это всё еще увертюра, это еще не вопрос.

– Если честно, второй раз за всё время пребывания в Париже ем сыр. У меня такая партизанская война – не есть в Париже сыр.

– Война против французов?

– Нет, что Вы! Против чего-то большего эта моя война. И сыр в ней – условность. И не есть его – условность. Другого способа не придумала, потому веду маленькую нелепую войну против поедания сыра в Париже.