Он плохо помнил тот момент, когда они разбились на машине. В машине их было пятеро. Три парня и две девушки. Матвей был без девушки. У него вообще тогда не было девушки. Он только строил планы после защиты диплома объясниться с Верой. Потому и поехал на дачу, чтобы поближе посмотреть на Веру – какая она. Вера сидела на переднем сидении. И Степа – хозяин дачи – за рулем. Они погибли. Троих с заднего сиденья врачи собрали по частям. Матвей потерял обе ноги.

Матвей только начинал жить. Он не был готов к случившемуся. И родители первое время пребывали в прострации. Мама плакала. Отец сдвигал брови и шмыгал носом. Вера погибла. Защиту диплома перенесли на год. А что будет через год? Как жить? Играть в шахматы? Зачем? Кто он теперь? Зачем? Кому нужен? Что он будет делать?

Матвей наливался обидой и злобой. Обида и злоба каждый день выходили со слезами, но потом опять начинали распирать его изнутри. Мама плакала. Отец хмурил и сдвигал брови. А Матвей всё пытался найти ответ на самый бесполезный вопрос: за что? Почему со мной? Пока однажды мама не пришла без слез и своим обычным жестким голосом не сказала:

–  Хватит.

Отец с Матвеем играли в шахматы. Они с недоумением посмотрели на мать.

–  Хватит! Я не могу больше на это смотреть! – она говорила спокойно, но очень энергично. – Мы мыслящие люди или кто? Планы должны измениться, но не отмениться! Не отмениться! «Мы с отцом словно очнулись от забытья…»

Уже на первых словах я протрезвела окончательно. Пока Матвей говорил – молчала. Тихо наливала и пила водку. Не закусывала. Не пьянела. Он рассказывал так, чтобы не уходить в детали, не начать дрейфовать по волнам памяти, а следовать намеченному им самим маршруту. Он рассказывал для другого. Не для того, чтобы еще раз встретиться со своим прошлым, еще раз понять, что он победил – преодолел всё и победил всех. Он рассказывал, чтобы прямо сейчас сформулировать для себя что-то, чего он себе не говорил. С момента аварии. Что-то важное.

Сначала было очень трудно. Обидно. Непонятно. Как жить.

Чего-то ждал. От кого-то чего-то ждал. Ведь готовился совсем к другой жизни. Решил начать с малого – прийти на защиту ногами, а не в кресле. Начал бороться с протезами. Если бы не глаза мамы – бросил бы всё, и не один раз. Но она своим сухим молчанием не принимала моей капитуляции. И я пришел на защиту ногами.

Стал смотреть вокруг. Понял, что на хорошую жизнь мне нужно много работать, и открыл свое дело. Потом, когда уже встал на ноги, женился. Я многое пропускаю, потому что мне важно не жизнь свою рассказать, важно, чтобы ты поняла, да и сам я понял. Кое-что.

Встретил. Сначала долго на нее смотрел. Она была очень активная, деятельная. Она не признавала хандры и безделья. Она заражала всех своей энергичностью и оптимизмом. Роман никак не начинался. Не знал, как она воспримет мои ухаживания. Нужно ли ей всё это?

Боялся. Быть обузой. Всегда боялся. И сейчас боюсь. Хотя к тому моменту стал настолько сильным, что мне подвластным стало многое. Почти все. Сыграть в футбол только не мог. И побежать кому-то навстречу тоже не мог. Остальное доступно было все. Но я уже привык бояться быть обузой. А тут она – такая живая, и глаза сверкают, и щурится, когда на меня смотрит.

Желание тепла, дома, нежности взяло верх над страхом, и я объяснился. Она сказала: «Ну, наконец-то!» – и всё решилось само собой. Поженились, стали жить вместе. У меня. Шум в доме появился, а семьи я как-то не начал ощущать. Она не заморачивалась над уютом. Над пирожками и борщами. Над тем, чтобы в выходной понежиться в кровати. Она вскакивала ни свет ни заря и неслась куда-нибудь и тащила меня за собой. Я бежал за ней. Потом стал отказываться. Тогда она стала уноситься без меня. Приносила мне вечером сосиски и макароны. Не замечала, что рубашки у меня не выглажены. Сдавала белье в прачечную. От ее взгляда ускользала пыль на мебели и грязь на полу. Не напрягалась по поводу полной раковины грязной посуды. Она брала книжку и уходила в комнату. Она кому-то что-то подолгу советовала по телефону. В ней многие нуждались. Я ее не осуждал, потому что она всё делала от чистого сердца. Она служила и помогала людям, и еще развивала себя как личность. Она была выше мещанских ценностей – так однажды она мне сказала.

Я боялась прервать Матвея, но меня не отпускал вопрос: «Зачем? Если он всё понимал?» Видимо, мой вопрос отразился в глазах. Матвей помолчал и продолжил рассказ.

Но она очень хотела детей – она так говорила мне почти каждый день. Особенно когда я готов был вот-вот взорваться. И я ей всё прощал за это ее искренне желание. Она сказала, что у нее всё в порядке и проверяться надо мне. И я ходил и сдавал анализы, искал причину. Начал комплексовать. Но она меня успокаивала. Она говорила, что хочет ребенка именно от меня и подождет. Она подождет! Сколько надо – столько она и будет ждать. И неслась опять куда-то дальше. Однажды она повторила, что хочет ребенка, и только от меня. Потянулась чмокнуть меня в щеку. Как обычно, без намека на секс. Без любви. А я отшатнулся от нее. Сам не ожидал. Сам был удивлен и напуган. Просто я впервые с ужасом представил, какой она будет матерью… Я посмотрел на нашу квартиру, на себя, на нас с ней, будто бы со стороны, и всё понял. Она тоже всё поняла. Началась страшная истерика. Она то проклинала, то молила, потом снова проклинала и опять просила прощения, а я ничего не чувствовал. Я предложил ей пожить отдельно. Купил квартиру. Подал на развод и уехал сюда.

Он замолчал и уперся взглядом в мое лицо. Я ждала хоть какого-то продолжения, но он молчал.

– Я должна что-то сказать?

Он будто не заметил моих слов и того, что чуть не испепелил меня взглядом.

– Я понял, что не того боялся. Я боялся быть беспомощным, обузой, потом – недостаточно успешным. Теперь я боюсь развода. Не того, что она постарается ободрать меня как липку, нет. Боюсь ошибиться. А вдруг я не прав? Вдруг я по психу всё разрушу, а она говорила мне правду? Потом уже ничего нельзя будет склеить.

– Мне один умный человек сказал, что своего пропустить нельзя.

– Где гарантия, что другое не окажется таким же, если не хуже.

– Ты меня не слышишь.

– Понимаешь, я начну всё с начала. А с кем? И что получится в итоге? Не факт, что получится что-то настоящее. Тогда я просто теряю время?

Мне стало очевидно, что пора показать Матвею прием – вывод из равновесия. Благо водка мало-помалу начала действовать.

– Есть предложение, – я налила в оба стакана водки.

Он еще не готов был остановиться, но из вежливости решил поддержать разговор:

– Давай.

– Предлагаю тебе сделку. Мне надоело промахиваться и ждать прихода мужчины своей жизни. Я хочу ребенка. Ты хочешь ребенка. Мы родим ребенка, но жениться не будем и отягощать жизнь присутствием друг друга тоже. Если сможем. То есть в любом случае ничего хуже, чем сейчас, у нас не будет.

Матвей вышел из ступора. Он огляделся по сторонам. По тому, как притихли его друзья за своим столом, он понял, что услышал именно то, что услышал. Ему ничего не показалось. И услышал не он один. Он сделал рукой знак. Чук и Гек с неохотой пересели за самый дальний стол.

– Это бред какой-то, – спокойно сказал он, то ли отвечая мне, то ли рассуждая сам с собою.

– Совсем нет, – я старалась изо всех сил не расколоться.

– А что же это? По-твоему?

Я выдержала паузу. Налила водки. Выпила. Закусила оливкой. И только тогда ответила:

– Ну, это бред какой-то.

– Неужели?! Мне показалось или ты только что это отрицала?

– Тогда я еще так не думала! – я округлила глаза, вытянула трубочкой губы, я делала всё, чтобы не засмеяться и не выдать себя. – Если не хочешь быть отцом ни в каком варианте – я пойму и могу подписать документы, что ты – донор, и претензий к тебе, как отцу ребенка, у меня нет и не будет. И ты подпишешь, что никогда отцом стать не возжелаешь.