— Марина! — не выдержал Федор Прокопьевич. — Ты соображаешь, что говоришь?

— Я прекрасно соображаю. — Глаза Марины сузились, в них уже не было слез. — Это тебе соображать надо. Почему у тебя пьяницы главней честного человека? Знаешь, что он теперь говорит: «Я теперь знаю, что почем в этой жизни. Кто нахал, тот и плюет на всех. А таких лопоухих, как я, надо к Колесникову и Костину специально на выучку отправлять».

Полуянов уже три раза сказал в телефонную трубку: «Через десять минут», — то же самое бросил секретарше, заглянувшей в кабинет.

— Вот что, Марина, вечером продолжим. Обещаю тебе, что сегодня приглашу к себе Гуськова и поговорю с ним.

Марина поднялась.

— Эх, папа!

Он не пошел ее провожать. Когда она вышла, позвонил в отдел кадров.

— Пришлите мне личное дело ремонтника Михаила Гуськова.

— Федор Прокопьевич, тут такое дело… — Голос инспектора по кадрам звучал растерянно. — Я сама к вам хотела обратиться. Гуськов уже третью неделю не выходит на работу. Будем увольнять?

— Вот оно что! — Полуянов вспомнил последние слова дочери: «Эх, папа!» — А что с ним случилось? Болен?

— Кажется, здоров. Я спрашивала у Колесникова, он сказал: увольняйте.

— С какой же формулировкой собираетесь увольнять Гуськова? Если за прогул, то надо знать, почему он прогуливает. Что говорит по этому поводу Колесников?

— Федор Прокопьевич, вы шутите, а у нас действительно сложное положение. По месту жительства трудовую книжку пересылать нельзя, а он за ней не приходит…

— У всех трудности, — сказал он, — у вас, у меня, одному Гуськову легко, гуляет себе третью неделю и в ус не дует.

Был понедельник, день, начинавший рабочую неделю на комбинате планеркой. В узком конференц-зале во всю его длину стояли сбитые по четыре стулья. На небольшом возвышении — стол, за ним директор, главный инженер и начальник лаборатории. Анна Антоновна бессменно вела протокол, лицо у нее на планерке всегда было напряжено: как бы чего не упустить, не перепутать, записать все кратко и толково. Только когда горячился Филимонов или растягивал свое сообщение начальник сухарного цеха Доля, Анечка отвлекалась от протокола, и лицо у нее выражало все, что она в этот момент о них думала. Но что бы она ни делала, писала или смотрела в зал, она всегда чувствовала близкое присутствие Костина.

Начальник планового отдела Полина Григорьевна поднимается на возвышение, белая, пышная. В ней, наверное, килограммов двадцать лишнего веса, но это какие-то круглые, воздушные килограммы. Во рту, когда она говорит, поблескивает золотой зуб, и две золотые сережки шариками выглядывают из-под белой шапочки. Такой женщине не утруждать бы себя бухгалтерской работой, а позировать для рекламы «Сайки, сдоба, калачи», улыбаться бы с монументальных фотографий в булочных, с журнальных обложек — в кокошнике, с высоким караваем на вышитом полотенце в руках. Все грозные слова в ее устах кажутся нестрашными.

— В мае заказы на хлебобулочные изделия резко снизились, значит, план мы не выполним. Так всегда бывает в жаркие месяцы, — потребление хлеба падает, это объективная причина. А вот сухари бы сейчас пошли хорошо. Но план мая сухарный цех осилит только наполовину. Так что, товарищи, план реализации и вал по-прежнему будут выполнены за счет кондитерского цеха и в оптовых ценах тоже за счет наших кондитеров. Но хочу предупредить: сбыт кондитерской продукции тоже сокращается. Жара оборачивается для нас плохими последствиями: в такую погоду покупатели больше обращаются к прохладительным напиткам, к мороженому, фруктам, чем к кондитерским изделиям. Школьники младших классов, детские сады срочно вывозятся из города, а это тоже удар по нашим кондитерским изделиям…

Ее слушали. Она завораживала всех своим медовым, благозвучным голосом, ее рассказ, что едят и чего не едят в жару, казалось, мог продолжаться бесконечно.

— Спасибо, Полина Григорьевна, — остановил ее Полуянов, — что у нас с фондом зарплаты?

Спросил и тут же пожалел; опять она заворковала о том, как режет премии сухарный цех, как не оправдывает себя совместительство:

— Ведь кто-то получает по совместительству за уборку хотя бы этого конференц-зала, а проведите пальцем по подоконнику: грязь!

И тут он не выдержал:

— Как понимать вас, Полина Григорьевна? Я должен найти этого «кого-то», кто получает по совместительству за уборку? Я должен объяснить ему, что надо работать добросовестно? И вообще, когда мы перестанем перечислять недостатки с таким видом, будто никто за них конкретно не отвечает?

— Я вообще могу не выступать, — обиделась Полина Григорьевна, — я вам не оратор, а начальник планового отдела. Буду подавать к планерке сводку, и можете ее зачитывать.

Филимонов не упустил свою минуту.

— Водопровод погнал теплую воду. Кислотность опары выше положенной. Включили обдувку бункера вентилятором, а он гудит, как «боинг».

— Не отцентрован, что ли? — Вопрос главного инженера прозвучал заискивающе.

Филимонов не удостоил его ответом.

— Федор Прокопьевич, я повторяю: водопровод погнал теплую воду. Тут уже говорили, кто дает план. Он может лопнуть. Вы как опытный технолог должны знать, чем грозит более высокая начальная температура опары…

Полуянов мог бы сейчас одернуть Филимонова, напомнить ему, что жара началась не вчера и он должен был минимум неделю назад позаботиться о включении системы холодной воды, но Федор Прокопьевич понял, что дело не в Филимонове, и не в начальнике сухарного цеха, который сидит сейчас и ждет выволочки, и не в Полине Григорьевне, а вся беда в нем самом. Это он, когда пришел сюда директором, поверил, что настанет такой день, когда на планерке они будут говорить друг другу только приятные слова. Но сначала со стоном и скрежетом поднимался кондитерский цех. Теперь сухарный. Закончится эпопея с сухарным, начнется новая: картонажная мастерская, живущая сейчас при комбинате на вольных началах, то есть на хозрасчете, вольется в общее производство, станет цехом. Потом подкатит что-нибудь новенькое. Не будет того дня, к которому он стремился. Не будет конца в том смысле, как он его понимал.

Филимонов произнес свою речь о водопроводе, который погнал теплую воду, предупредил, пригрозил и сел. Полуянов, погрузившись в свои думы, не сразу заметил, что пауза после выступления Филимонова затянулась и все смотрят на него. Начальник сухарного цеха Семен Владимирович Доля, можно считать, выручил его, не стал дожидаться, когда ему предоставят слово, сам вышел вперед.

— Трудности нас еще долго будут преследовать, — сказал он, — потому что проект цеха неудачный.

Он говорил о том, что сухари — дело новое, коллектив еще не спаялся, ремонтники подводят. Это была старая песня, к ней все давно привыкли. Но вот в речи Доли появилось и что-то новенькое:

— А в прошлую пятницу была у нас в цехе трудовая победа. Поставили нам наконец новую машину для промывки мака, и пошел сухарь с маком, как фасоль из стручка, — гладенький, ровненький, ни одна маковинка не отваливается. Пришел к нам кто-нибудь из руководства в цех? Сказал доброе слово? Как бы не так! Анна Антоновна опять насобирала браку на других сортах и понесла в кабинет директора.

Анечка вспыхнула. Это была вопиющая неправда. Месяца три назад было такое: носила она бракованные сухари директору.

— Семен Владимирович, — перебила она Долю, — это же последнее дело — говорить неправду!

Полуянов постучал по столу карандашом.

— Товарищи, до конца планерки осталось двадцать минут, и эту заключительную часть проведет начальник лаборатории Залесская.

Он не предупредил Анну Антоновну ни словом, ни запиской, что передает бразды правления планеркой в ее руки. Придвинул к себе протокол, который она вела, а ей передал листок с планом совещания.

Все ждали, что она начнет свое председательство с того, что поставит на место Долю: не носила она директору бракованные сухари, возвели на нее напраслину. Но Залесская не оправдала ожиданий.