Волков начал издалека. Пришел в обеденный перерыв, сел за столик в раздевалке, за которым обедал Филимонов, и спросил:

— А вы, Евгений Юрьевич, дома по праздникам готовите торт?

На это Филимонов ответил, что торт не готовят, а выпекают, но он дома этим не занимается. Дома у него и в праздники и, бывает, в будни пекут пироги — с капустой, рыбой, иногда, к гостям, заворачивают и более сложные — с грибами или мясом. Дал подробный ответ на праздный вопрос и добился своего, смутил спрашивальщика.

— Меня интересуют не пироги, — вынужден был сказать Волков. — Меня интересуют ваши ремонтники — и те, что прикреплены к цеху, и те, что работают по нарядам. В последнее время к вам прикреплена бригада Колесникова. Уснуть не могу: как эти ремонтники, не желая нигде работать, у вас замечательно справляются с заданиями?

— Клевета, — отпарировал Филимонов, — я нигде не заявлял, что они замечательно справляются.

— Но и жалоб от вас не поступало.

— А кому мне жаловаться? Благодарить меня должны, что не хожу, не жалуюсь. Поработаете поболее, Александр Иванович, не один у вас вопрос появится ко мне, а двадцать один. И за каждый мой честный ответ сможете дать мне по шапке. Потому что один, как Доля, ничего не нарушает, гонит брак, пока ему все не отладят, а другой, как Филимонов, из кожи вон лезет, вертится, но дает только прибыль.

Что-то дрогнуло внутри Евгения Юрьевича после этих слов, Волков это заметил.

— Даете прибыль, шагаете впереди всех. Чего же тогда боитесь?

— Я? — Филимонов сник. — Я боюсь лицемеров. Видят они то же, что и я, но прикрывают ладонью глаза: не вижу, не замечаю, знать ничего не хочу.

— Давайте начистоту, Евгений Юрьевич.

— Попробую, и только потому, что вы новый, еще не прикрываете глаза ладошкой. Все дело в том, Александр Иванович, что бригада Колесникова — не лодыри, не разгильдяи. И пьяницы весьма приблизительные, я бы сказал — по нужде. Подобрались они все в этой бригаде по одному принципу: крайне низкая квалификация, не умеют работать.

— Вы серьезно?

— Серьезней и трагичней этого ничего нет на свете. Я бы мог назвать их баранами возле наших современных машин, если бы их не жалел. Люди, которые умеют работать, представить себе не могут эту трагедию: человек стоит возле своей работы и не знает, как за нее взяться. Какие-то знания, навыки, конечно, есть, но в общем-то это глубоко несчастные люди.

Слово за словом, и Филимонов поведал, что не нужны кондитерскому цеху ремонтники для мелких текущих неполадок. Каждый второй рабочий в цехе способен справиться с мелким ремонтом. А вот грузчиков, уборщиков и для другой физической работы людей в цехе нет. По штатному расписанию есть, а в наличии нет. И никого не зазовешь. Бригада Колесникова эту работу и выполняет.

— Так, может быть, прямой резон перевести их на должности грузчиков, уборщиков? — спросил сраженный откровенностью начальника цеха Волков.

— Ничего не получится. И сама должность звучит негордо и есть нюанс: сейчас я этого горе-ремонтника прошу, а он оказывает мне уважение. Психологов на больших заводах заводят, я этого объяснить не могу, почему ремонтник, сделайся он штатным грузчиком, покидает мне ящики так, что потом мне их полсмены сколачивать надо будет.

Задал Филимонов задачку. Спорь, соглашайся, но никуда не денешься — и у правого и у неправого своя правда. Прав Филимонов: потребуй, чтобы каждый соответствовал своему штатному назначению, и ремонт будет тяп-ляп, и мусором цех зарастет. Прав и тот, кто думает иначе: есть, должен быть порядок, где все по правилам и все на пользу.

— А как относится коллектив цеха к таким вот, мягко говоря, перестановкам? — спросил Волков.

Филимонов пожал плечами, хотел сказать: привыкли люди, не вникают в подробности, — но не решился. И так уж вывернул себя перед главным инженером чуть ли не до донышка.

— У нас напряженный рабочий день, — сказал он, — у рабочих нет времени вникать в эти второстепенные детали.

Доверительность Филимонова, его уверенность, что только из лицемерия никто не занялся бригадой Колесникова, оказались самым тяжелым, что осталось после разговора. Если бы Евгений Юрьевич, по обыкновению своему, петушился, наскакивал, хитрил, Волкову было бы намного легче. А тут кого крушить, выводить на чистую воду? Человека, который старается не для себя? Неверными способами, но ведь старается. Вот и попробуй быть принципиальным, твердым, когда сердце охватило сочувствие.

Значит, можно отделить человека от его дела? Сам Филимонов беленький, а дело его черненькое? Но ведь в других цехах эти ремонтники занимались ремонтом. У Филимонова в цехе грузы носят, убирают, а другим механизмы отлаживали? Получается, что там начальники цехов себе во вред лицемеры, а Филимонов — мученик, болельщик за план, страдалец по прибыли. И не подходите к нему с вопросами, а то сами начнете страдать и мучиться.

Идти к Полуянову не хотелось. В конце концов, это главного инженера вотчина — машины. И люди возле машин — его забота. Александр Иванович представил лицо Полуянова, спокойное, замкнутое, и понял, почему не хочется к нему идти. Не хозяин в этом доме директор. Занимает место соответственно штатному расписанию, но не чувствует себя хозяином. Приди ему сейчас бумага сверху с приказом покинуть должность, он и слезинки не выронит, не то что возразит. Всегда он таким был или стал недавно — не имело значения. Когда человек не хозяин своему делу, его как бы нет. Особенно если он возглавляет это дело. Нет его, а не обогнешь, не перешагнешь, он как сторож возле общего дела, как стена без дверей.

Александр Иванович не мог знать, что в прошлом над Полуяновым не раз витала угроза разлуки с комбинатом, и он отбивался, отринул от себя не одно заманчивое предложение. Тогда комбинат выпускал только хлеб, по существу, представлял собой один большой цех, и в этом цехе директор чувствовал себя хозяином. Этого Волков не знал и судил сегодняшнего Полуянова: гость, гость, спокойный, вежливый, но все-таки засидевшийся у терпеливых хозяев. А Филимонов — хозяин, хлопотун, подгребала под себя, и мелковатый по части понимания, что цех его всего лишь часть общего, но хозяин. И эта новенькая — странная девица, тонкая, как струна, с растрепанной гривой волос в три цвета — тоже хозяйка.

Александр Иванович уже не в первый раз наблюдал за работой Людмилы. Стоял в отдалении и понять не мог, каким это образом на такой скорости изрыгает из себя коробки машина. Увеличила скорость? Какое-нибудь приспособление? Когда подошел поближе, то увидел, что она работает на двух машинах. Заглянул ей в лицо и осекся: в глазах у девицы металась такая лихая ярость, будто она не на месте стояла, а неслась на скакуне.

— Явление главного инженера картонажникам, — сказала девица. — Вы, Александр Иванович, просто великий демократ, отец солдатам.

— А я, к сожалению, не знаю, как вас зовут, — ответил он, несколько покоробленный ее развязностью.

— Людмила Григорьевна Громова. Не забывайте, когда там будете, — она показала пальцем в потолок, — поминать передовиков.

Потом, через несколько дней, столкнувшись с Громовой во дворе, он услышал от нее неприятно поразившую новость.

— Вы, кажется, добивались тут всеобщей любви, — сказала Людмила, — можете считать, что добились ее. Знаете, как вас зовут за спиной? Сашечка.

Александр Иванович никогда в жизни не был Сашечкой. Бабушка в детстве звала Шуриком, родители — Аликом. Отец и мать у него были военными врачами, детство Шурика-Алика прошло в военных гарнизонах.

В школе он тоже не был Сашечкой. Толстого увальня с последней парты звали Саней. Но вот пришел к ним в гости командир полка, стройный, худощавый офицер, и рассмотрел мальчика, увидел, что тот не просто раздавшийся на родительских харчах толстяк, а подросток с богатырскими задатками. И предложил ему записаться в одну из солдатских спортивных секций. Так в жизни Александра Ивановича появилась штанга.

Первые успехи на помосте принесли ему славу. Девчонки, дразнившие его до этого «наш габаритик», стали влюбляться. А родители испугались: «Штанга отнимает у него интеллект. У него уже появилось в облике что-то от кузнеца Вакулы».