Женился Александр Иванович поздно, будучи уже аспирантом второго года обучения. Вышли в океан на теплоходе «Моисей Урицкий», и на одном из островов Курильской гряды он увидел Тину. Она работала сезонницей на рыбозаводе, разделывала сайру. Родители насторожились: интеллигентный молодой человек, путешествующий в первом классе океанского лайнера, вдруг влюбляется в девчонку с разделочного конвейера. Наверняка она грубая, разудалая, этакий, как их теперь называют, «кошмар в юбке». Но их Алика оберегала от кошмаров и трагедий какая-то большая и добрая рука. Тина, в которую влюбился сын, оканчивала Владивостокский педагогический институт, на рыбу приехала с друзьями по курсу, чтобы «подзаработать и одеться». Родители недолго переживали, быстро убедились, что она будет сыну верной женой.

Так оно потом и было. Но, видимо, самая безоблачная в своих проявлениях жизнь хоть с одного края, да обязана застелиться тучей. Восемнадцать лет живут в любви и дружбе Саня и Тина, какими прекрасными могли бы у них быть дети. Но детей нет. Алевтина Петровна одно время подумывала взять на воспитание ребенка, советовалась с родителями мужа, но ни он сам, ни мать его по этому поводу радости не выказали. А свекор сказал: «Ребенка страшно потерять, преступно лишиться по собственной воле или вине, но если он не родился — вины и горя тут нет. Берегите друг друга, берегите людей, которых встретите на жизненном пути. В конце концов, все люди — чьи-то дети».

Родительские слова самые сильные в мире, даже если ты их оспорил, не принял сразу. Проходит время, и родительское слово как бы рождается заново, становится собственной истиной. Александр Иванович, такой, по житейским меркам, благополучный, не знавший горестных потрясений человек, иногда испытывает отцовские чувства к людям: излишне страдает, вымогает любовь, впадает в отчаяние. «Конечно, все — дети. Но сколько можно так по-детски жестоко распоряжаться людьми, как Филимонов, и так удобно отмалчиваться, прятаться за спину приказов и циркуляров, как Полуянов?»

Прозвище «Сашечка» расстроило его на весь день. «Инерция, что ли, такая глупая: тот был «Нолик», я — «Сашечка». Того, значит, в грош не ставили, а я в их глазах — малыш».

Решение написать сценарий пришло не от желания удивить кого-нибудь, в том числе и режиссера Зою Николаевну, а от уверенности, что никто лучше него этого не сделает. Александр Иванович несколько выходных просидел в городской библиотеке, почитал сценарии уже поставленных кинокартин, и уверенность, что не боги обжигают кинематографические горшки, еще более окрепла. В художественных фильмах упор делался на человека, его характер, а производственные перипетии имели четко выраженную сюжетную линию. В его же сценарии такого сюжета не будет, как нет его в жизни. Верней, есть, но не один, а двадцать два или пятьдесят, они сталкиваются, некоторые взаимоуничтожаются, а иные обрываются на самом интересном месте, как их двухсменка из-за реконструкции соседнего завода. Что же касается характеров, то посвяти такому, как Полуянов, хоть десять серий, характер его не выявишь. Так, нечто схематичное — тихий директор, даже не тихий, а смирный, на все согласный. День и ночь — сутки прочь, так вот живет. В художественный фильм такого директора — это наверняка угробить картину, какой интерес вглядываться в серое пятно на экране? Впрочем, даже если бы у Полуянова был веселый, азартный характер или ярко выраженное самодурство, то и тогда Волков не заболел бы желанием писать сюжетный художественный сценарий. Не потому, что не смог бы, просто не испытывал нужды. А вот документальный — этого уже он никому не уступит. Тут уж ни режиссер Зоя Николаевна, ни все их телевизионное руководство ему не преграда. Напишет сценарий — и пусть пребывают в глубоком обмороке: что за автор, почему, откуда?

Жена, когда он объявил ей, что приступает к созданию «лучшего на сегодняшний день сценария документального фильма», рассмеялась.

— Самое невероятное, что ты его действительно напишешь.

Она верила, он верил, оставалось только сесть за стол и вывести заголовок.

Он вывел его крупными буквами, без вопросительного знака:

Что могут человеческие, рабочие руки? Как известно, и в наш электронный век они все те же, что и много лет назад: плечо, локтевой сустав, пять пальцев. Александра Ивановича с молодости интересовали возможности человека, недаром он столько лет отдал спорту. Что могут руки, то есть сам человек, когда он не один в чистом поле, а управляет машиной, пользуется прибором или при самой желанной автоматике тычет пальцем в кнопку? Где кончается труд человека и начинается техника? Оказывается, нигде не кончается и нигде не начинается. Техника — те же руки современного рабочего, живое, настоящее его продолжение.

Только все это надо объяснить, растолковать. Технику человек родил, вырастил, создал. Она — не дар природы, не выросла под елкой, не упала с неба. Поэтому человек не может быть при машине хозяином или слугой. Какой хозяин своей машине, допустим, гонщик или металлург? Разве гонщик ведет, командует машиной? Он с ней слит. И металлург не дежурный и не начальник у мартена. Он плавится, горит, хоть температура его тела при этом обычная, человеческая. Если же человек командует машиной или обслуживает ее, тогда он не шофер, не металлург, а штатная единица в человеческом облике. Вот и вам, милые телезрители, надо понять, что машина, любой механизм, даже не соприкасаясь с человеком, являются продолжением его природных возможностей. Нате вам еще один пример. Есть такой вид спорта — прыжок в высоту с шестом. Что такое шест? Техническое приспособление, чтобы спортсмен подпрыгнул выше? А куда это выше? К звездам ему все равно не взлететь. Надо же это для того, чтобы и сам прыгун, и те, что на стадионе, наглядно увидели, поняли, чего могут достигнуть, воедино слившись, живое существо и неодушевленное орудие, в данном случае — палка, шест.

Если машина в труде представляет одно целое с человеком, позволим ей в нашем фильме говорить человеческим голосом. Я, как главный инженер хлебокомбината, считаю: если рабочий — неважно, пекарь он или тестомес, — отделяется во время работы от машины, даже герметически закупоренной, то теряет свое рабочее лицо, поступает в услужение к заданным возможностям куска железа…

Сценарий двигался, он писал его весело, без черновиков, и это беспокоило его жену Тину.

— Автор должен сомневаться, терять хоть иногда уверенность, даже отчаиваться, а ты прешь как вездеход на испытательном полигоне.

— Хочешь, чтобы я краснел и бледнел: ах, муки творчества? Нет мук, есть определенные трудности, и я их одолеваю. Эта Зоя Николаевна хотела весь процесс хлебопечения показать в лабораторных пробирках. А у меня опара сама о себе говорит: «Я опара. Тесто, тесто, если не слыхали или забыли такое слово. Вам не странно, что вся эта моя пышность, мягкость скоро перебродит, попадет в расстоечный шкаф. Вы должны глянуть на этот шкаф. Видите, что тут со мной делается? Мне жарко, я парюсь, но так надо. (На экране выпеченные гофрированные ленты будущих сухарей.)

О п а р а. Кто же я теперь? Теперь я непонятно кто. Уже давно не опара, но еще и не сухарь. Надо остыть, придти в себя. Слава богу, не торопят, остываю шесть, а то и восемь часов».

Тина уже не смеялась, с тревогой прислушивалась к голосу мужа.

— Опара у тебя кудахчет как квочка.

— Спасибо. Значит, у нее обозначился собственный характер, может быть, даже индивидуальность. Слушай дальше:

«На экране резальная машина. Она персонаж без слов. Бывшая опара перед встречей с ней тоже теряет дар речи. Резальная машина делает свое дело. На свет появляется после сушки сухарь.

С у х а р ь. Здрасте! Видели, сколько они тут со мной намудрили? А чего бы, казалось, проще: взял вчерашний батон, который остался в магазине, порезал, посушил…

Г л а в н ы й  и н ж е н е р. Когда сухарь начинает вносить свои рацпредложения, того и гляди, самих сухарей не будет. Будем есть только хлеб: саратовский, рижский, бородинский, орловский…»