Зоя Николаевна, раскаиваясь, что не сумела до конца вытерпеть жестокость суждений сына, согласилась с ним: дети — это не единственное оправдание жизни. И кроме них есть у человека немало радостей и хлопот на каждый день. И, так как работа была ее единственной прочной опорой в жизни, все эти мысли-ощущения повернулись к сценарию. Зачем она кружит вокруг хлеба, как в детском хороводе: «Каравай, каравай, кого любишь — выбирай»? Хлеб не выбирает, он давно всех выбрал. Объяснять его, кто он такой, незачем. Надо объяснять людей. Она расскажет в сценарии об ином хлебе, который, как и насущный, дан человеку на каждый день, — о работе, о любви, о детях. И тогда все свяжется, обретет смысл, ответит на вопрос — зачем снимался фильм?

За окном уже светало, когда сын вошел к ней в комнату.

— Ты не спишь, и я из-за тебя не сплю.

— Я работаю.

— А мне уже пора собираться на работу. Ты почему-то ни разу не спросила, доволен ли я своей работой.

— Я специально не спрашивала, мне хотелось думать, что тебя «занесло», что ты пошел туда из самолюбия, из гордости. Решил испытать себя, побороть в себе что-то. Гордость — она паче унижения.

— А такое тебе не пришло на ум, что сын твой человек расчетливый? Рассчитал свою жизнь на несколько десятилетий вперед?

— Интересно. И что же там получилось в итоге?

— Хочу стать поваром. Варить борщи и свою жизнь где-нибудь в районе вечной мерзлоты. Хочу, чтобы у нас с Маринкой было много детей. А дворник — это мой ближайший расчет, чтобы не так трудна была армия.

Все это вполне могло быть рассчитано у кого угодно, только не у ее Миши.

— Чтобы стать хорошим поваром, тоже надо учиться, — сказала Зоя Николаевна, — это посложней, чем орудовать метлой.

Ей надо бы остановиться, но бессонная ночь, обида на сына, который отделялся от нее и отдалялся, толкали вперед.

— Некоторые задачи не решаются, а подгоняются к ответу. Так и ты подогнал свою дворницкую работу к армии, нашел своей метле не только оправдание, но и высокую цель.

Ничего особенного к тому, что было сказано вечером, она не добавила, Миша давно должен был привыкнуть к ее резким суждениям. С чего же он сейчас так перевернулся? Зоя Николаевна глянула на сына и испугалась: дрожащие губы, слезы на глазах.

— Ты всегда была бездушной! Ты никогда не любила меня! Ты только муштровала! Ты никогда обо мне ничего не знала!

Он убежал в свою комнату, вернулся и бросил перед ней белый потертый конверт.

— Читай! Читай! Ничего ты обо мне не знаешь!

Она вытащила листок из конверта и услышала, как за спиной в коридоре хлопнула входная дверь.

Зоя Николаевна весь день была под впечатлением случившегося. Возмущенный голос сына, строчки в письме, извещавшие, что ее Миша был принят в архитектурный институт и отчислен потому, что не явился на занятия, заслонили перед ней реальные события рабочего дня. Ее вызвал главный редактор, расспрашивал, в каком состоянии сценарий, когда она закончит режиссерскую разработку и представит на обсуждение, а у нее не было сил и слов ответить, что все прежние варианты сценария не годятся, что она взялась за него заново и совсем недавно, минувшей ночью, что закончит его быстро.

— Вам надо торопиться, — главный редактор улыбался, — у вас появился конкурент, довольно неожиданный автор. Вот его труд, прошу познакомиться.

Зоя Николаевна взяла рукопись, прочитала имя автора — Волков — и вздохнула.

— Я знаю об этом сценарии, автор действительно любопытный.

— Рукопись пришла на ваше имя, — сказала главный редактор, — но в отделе писем решили не будоражить вас, поскольку вы работаете над этим же материалом, и принесли мне.

Она не стала спрашивать, прочитал ли он сценарий и каково его мнение. Главный редактор берег то ли свой покой, то ли чужие самолюбия, никогда первым не высказывал своего мнения.

— Я прочитаю, — сказала она и, не дожидаясь вопроса — что это сегодня с вами? — вышла из кабинета.

Но от других увернуться не могла. «Зойка, что с тобой сегодня?», «Зоечка, вы сегодня на себя не похожи». Она пыталась улыбнуться: «Давление, наверное». Старалась взять себя в руки: «Ну, поссорились. Ну, я не права. Жизнь ведь на этом не кончилась. Помиримся». Но ничего не помогало. Кончилось тем, что помощник режиссера, строгая женщина, взяла ее за руку, привела в комнату, где причесывались дикторы, и подвела к зеркалу.

— Узнаешь эту утопленницу?

Она взбила Зое Николаевне феном волосы, положила тон на щеки и приказала:

— Перестань глядеть в одну точку.

Помощницу режиссера сам бог ей послал. Ведь надо было такому случиться, что именно в этот день, когда она сама на себя не была похожа, человек, обидевший ее вопросом о любви с первого взгляда, решил с ней встретиться. Она пересекала двор, уходя с работы, когда увидела его через прутья чугунной ограды. Горюхин стоял у проходной будки. Первый порыв был не встречаться, повернуть назад, переждать, когда он уйдет. Но он уже увидел ее. Стоял, как мастодонт, толстый, разгневанный упорством дежурной у ворот.

— Я ей показываю свой документ, а она: «На вас должен быть заявлен пропуск».

— Здравствуйте, — сказала ему Зоя Николаевна. — Неправильно в присутствии человека говорить о нем «ей», «она».

Горюхин вскинул на нее глаза, и в них появилось умиротворение.

— Я вас ждал.

Если бы это был обычный день, не смятый ее утренней виной, она бы ответила: «И дождались. Я вас слушаю». Но сейчас она ему сказала иное:

— Я же не знала, Андрей Андреевич, что вы ждете.

Кафе, в которое они пришли, было заполнено молодежью. Рассыпанные по девичьим плечам белые, черные волосы. И у парней кудри до плеч, приталенные кожаные пиджаки. Ужасное однообразие. Ей как режиссеру на это смотреть было грустно. Выгляди так массовая сцена на съемке, она бы привела в чувство и помощника режиссера и художника: «Что за парад пиджаков? Где это видано, такая поголовно единая женская прическа?» Оказывается, в жизни видано.

— Что будем пить и чем закусывать, Зойка?

Она смутилась, очень не хотелось обижать его.

— Андрей Андреевич, не зовите меня Зойкой. Таким именем можно называть человека, когда его знаешь с детства.

— А я вас еще раньше знаю, — он глядел на нее смирными глазами. Такое смирение особенно выразительно в глазах, привыкших властвовать. — Я вас старше лет на десять, и, когда вас еще не было на свете, я вас уже знал.

Он настроился на лирическую волну, и то, что его собеседница ощущала себя в ином измерении, его никак не стесняло.

— Вы что-то сегодня грустная, Зойка. Вы устали?

— Да.

— Работа? Неприятности?

Нет, не могла она ему поведать о том, от чего так внезапно устала. Он вырвал несколько часов у своей многотрудной работы и отдыхал, как умел, с женщиной, которая ему нравилась.

— Не будем об усталости, — сказала Зоя Николаевна. — Давайте выпьем шампанского, если оно здесь есть, и поговорим о чем-нибудь возвышенном, если вы не возражаете.

— Тогда начинайте разговор первая, — сказал Горюхин, — я боюсь, что мое возвышенное покажется вам, как тогда, неприличным и вы скажете: со мной так нельзя.

Они недолго посидели в кафе, возвышенный разговор не получился. Зоя Николаевна заметила, как, отпивая из бокала вино, Горюхин вдруг скользнул взглядом по часам на ее запястье. Настроение сразу рухнуло: не на возвышенный разговор он рассчитывал, зря растратил свое драгоценное время.

— Я не только хирург, я еще и психолог: вы не здесь, Зоя Николаевна.

Этой «Зоей Николаевной» он как бы поставил точку и немного расстроил ее. Всегда досадно, когда даже поверхностно увлеченный тобой человек разочаровывается.

На улице она ему сказала:

— Вот вы психолог, а знаете ли вы, какого чувства к себе жаждут мужчины и женщины всех возрастов?

Он остановился заинтересованный.

— Какого?

— Я это недавно открыла и охотно поделюсь с вами. Человек больше всего на свете жаждет уважения.

Они были людьми разных профессий. А профессия, как известно, не только накладывает свою печать на облик человека, она «пропечатывает» его насквозь. Андрей Андреевич Горюхин знал другое: человек больше всего на свете жаждет быть живым и здоровым, он открывает эту истину на больничной койке и никогда уже потом не подвергает сомнению.